Изъ оконъ была видна извилистая рѣчка, за рѣчкой — поля, за полями, до самаго неба, тянулись лѣса. Глаза упивались и наслаждались просторомъ, а грудь ширилась отъ чувства полноты жизни и отъ неповторяемаго счастья жить.
Позвали насъ сбѣдать. Обѣдъ состоялъ изъ картофеля, супа съ мясомъ и душистаго чернаго хлѣба.
Все это было замѣчательно вкусно.
За столомъ сидѣло двѣ семьи: Андрея и брата его жены. Каждая состояла изъ супружеской четы и двухъ дѣтей. У Андрея было два мальчика, какъ я уже сказалъ, — Вова и Тосикъ, а у его шурина — Георгія Владиміровича Брума — двѣ дѣвочки, Ляля и Лида, 3 и 5 лѣтъ. Семьи жили въ небольшомъ домикѣ. Половину его, выходившую въ огородъ, занималъ Андрей, а другую, на улицу Брумъ. Жену Андрея я зналъ давно; это была красивая, добрая и отзывчивая женщина. Братъ ея — Брумъ, во всемъ походилъ на сестру. Его жена отличалась привѣтливостью и миловидностью.
— Все ли ты забралъ съ собой, Андрей? — спросила за обѣдомъ жена.
— Все, что у насъ тамъ было; даже гитару, старыя штиблеты и галоши.
— Хорошо. А то дѣти съ самой весны босикомъ ходятъ. Какія были — развалились, а новыхъ не на что купить.
Послѣ обѣда мы съ Андреемъ пошли въ садъ; Вова принесъ коверъ и постелилъ его на солнцѣ, а Тосикъ натрясъ намъ яблокъ. Мы съѣли фунта по четыре и вздремнули. Очнулись мы, когда солнце уже сильно склонилось на западъ.
— Вотъ она матушка провинція, — разсуждалъ Андрей, принимаясь за яблоки, — поѣлъ — спать хочется, поспалъ — ѣсть хочется.
Подъ вечеръ къ Брумамъ пришла жена мѣстнаго агронома и сообщила, что въ предмѣстьи Могилева большевиками убитъ ихъ общій знакомый, офицеръ Скоковъ. Я слушалъ разсказъ и клевалъ носомъ; Андрей иногда даже всхрапывалъ. Дама говорила много, долго и громко.
— Провинція вещь хорошая, — замѣтилъ Андрей, ложась спать, — но очень ее портятъ провинціальныя дамы. Ты какъ, Валеріанъ?
Но я уже не имѣлъ силы отвѣтить.
На другое утро жена Андрея взяла насъ съ собой на базаръ.
Вся площадь была покрыта возами; продавали телятъ, поросятъ, яйца, творогъ. Лавки тоже были открыты. По совѣту Андрея я купилъ полъ-дюжины рубашекъ. Раскаиваться въ этомъ мнѣ не пришлось: больше рубашекъ на продажу я въ Россіи не видѣлъ.
Кромѣ того, мы взяли еще хлѣба, огурцовъ, творогу, и всѣ, груженые, пришли домой.
Кто и какъ правилъ въ Тауцахъ, я не могъ хорошенько понять. Въ городѣ былъ Совдепъ, Исполкомъ, Комкомъ, Военкомъ, Совнархозъ, Здравкомъ и еще великое множество учрежденій съ сокращенными названіями.
Что означали эти слова — мнѣ разъясняли Вова и Тосикъ.
Особенно заинтриговавшее меня названіе — Собезъ оказалось соціальнымъ обезпеченіемъ, а на самомъ дѣлѣ — бывшей сиротской управой. Мои наставники пришли въ ужасъ отъ моего невѣжества и читали мнѣ лекціи о современномъ русскомъ государственномъ устройствѣ; попутно они также давали характеристики тауцкихъ заправилъ. Въ политикѣ Вова и Тосикъ знали много;
но, когда мнѣ съ ними пришлось коснуться алгебры и арифметики, то тутъ уже я пришелъ въ ужасъ. Старшій —Вова, переходилъ въ ІУ классъ, Тосикъ въ III; оба имѣли передержки по математикѣ и оба знали очень мало. Не ихъ была вина. За три года они перемѣнили три училища, а тутъ еще революція.
— Мы сами знаемъ, что ничего не знаемъ, — говорилъ бойкій Тося, — попали изъ Варшавы въ Москву — училище на другомъ концѣ города, часъ надо было ѣхать до него, уроки по другому, учителя незнакомые. Въ классѣ насъ 55 человѣкъ было; къ концу такъ становилось душно, что нѣкоторые въ обморокъ падали.
— Ну, ты радъ ужъ оправдаться, — заворчалъ Андрей, — принеси-ка намъ лучше грушъ.
Тосикъ ушелъ.
— Трудно съ дѣтьми, — продолжалъ Андрей, — въ Варшавѣ изъ-за войны занятія шли кое-какъ, въ Москвѣ намъ всѣмъ пришлось въ одной комнатѣ жить. Плохія были условія. Потомъ жена сюда переѣхала, дѣтей въ здѣшнее реальное помѣстила;
каждый разъ надо было мѣнять учебники, а тутъ, въ Тауцахъ, и совсѣмъ книгъ нѣтъ. Теперь говорятъ, большевики всѣ школы посвоему хотятъ передѣлать. Что будетъ съ дѣтьми, не знаю.
И, кромѣ того, они не имѣли на зиму теплой одежды и обуви.
Андрей тоже ходилъ въ полуразвалившихся ботинкахъ и, хотя самъ первый смѣялся надъ этимъ, но не особенно весело.
Вѣрилось все-таки, что въ концѣ концовъ, разумный порядокъ образуется. Пока же мы съ Андреемъ «налаживали» жизнь.