— Теперь идите скорѣе въ Продкомъ, можетъ быть, что-нибудь и удастся получить, — посовѣтовала на прощаніе Леля Нарциссовыя.
Изъ Компрода отправились въ Продкомъ или иначе говоря, въ продовольственный комитетъ. Продкомъ помѣщался въ самомъ большомъ домѣ на базарной площади, по сосѣдству съ синагогой.
На крыльцѣ мы встрѣтили двухъ крестьянъ.
— Привезъ я старшему, — говорилъ одинъ, — масла, муки, яицъ, все какъ по уговору; спрашиваю — а сапоги когда? «Приходи завтра». Прихожу я это на-завтра, сегодня, значитъ, а онъ — «нѣтъ сапогъ, подожди до зимы»; далъ вотъ кожи, только, изъ нея и подметокъ не выкроешь....
Мы вошли въ переднюю. Въ большой залѣ и въ смежныхъ съ ней комнатахъ за разнокалиберными столами сидѣла уйма людей.
И, хотя здѣсь были мужчины и женщины, пожилые и молодые, всѣ походили одинъ на другого, словно это былъ одинъ кланъ.
Въ комнатахъ носилась пыль, было душно. Продкомцы громко разговаривали между собой, и никто ничего не дѣлалъ. Какая-то дѣвица помѣшивала чай ложечкой въ стаканѣ и читала Горькаго.
Другая чистила ногти. Молодой человѣкъ за столомъ ловилъ муху, садившуюся на его книгу; его визави надувалъ щеки и билъ себя ладонями по лицу. На небольшомъ столикѣ въ углу, около поломаннаго зерцала, стоялъ ведерный кипѣвшій самоваръ. Къ нему подходили, наливали чай, и брали сахаръ изъ сѣраго большого тючка.
— Вамъ что, товарищъ? — спросилъ молодой курчавый брюнетъ, сидѣвшій поближе. На столѣ передъ нимъ лежала большая раскрытая конторская книга. На ней стоялъ пустой стаканъ и фунтикъ съ леденцами. Брюнетъ сидѣлъ, сильно откинувшись назадъ и засунувъ пальцы въ карманы жилета. Отъ выпитаго чая, на лбу и на носу блестѣли капельки пота.
— Мы пришли узнать, нельзя ли по карточкамъ получить, — сказалъ Андрей.
— Кушъ, къ вамъ! — крикнулъ брюнетъ и взялъ леденецъ.
Къ намъ направился мужчина, ходившій между столами и разговаривавшій со служащими. Лѣтъ ему было подъ сорокъ;
совсѣмъ лысая голова походила на куриное яйцо, тупымъ концомъ кверху; только на шеѣ и на вискахъ вился тонкій пушокъ.
Лицо было желтое, въ крупныхъ складкахъ, и исходило скорѣе на плохо прилаженную маску. Вся фигура производила впечатлѣніе преждевременной старости и дряблости. Молодо выглядѣли только губы: крупныя, сочныя, красныя.
— Вамъ что угодно?
— Да, вотъ, мы пришли узнать — нельзя-ли чего-нибудь по карточкамъ получить.
— Ничего нельзя.
— Какъ же такъ? Мы люди пріѣзжіе, у меня двое сыновей, у нихъ ничего нѣтъ, а зима идетъ.
Послѣ долгаго торга Андрею было обѣщано полъ-пуда муки.
— А, вы кто? — спросилъ меня глава Продкома.
— Я изъ плѣна пріѣхалъ, ничего нѣтъ, не во что одѣться.
— Къ сожалѣнію, ничего не могу вамъ дать. Есть вотъ только набрюшники и портянки.
— Кромѣ того, я бы хотѣлъ сахару и муки.
— Сахару и муки? — протянулъ товарищъ Кушъ, — сахару и муки нѣтъ совсѣмъ.
Я посмотрѣлъ на его золотую цѣпочку, на фунтъ съ леденцами, на тючокъ съ сахаромъ. Молодая дѣвица, читавшая Горькаго, говорила въ это время молодому брюнету, качавшемуся отъ избытка благополучія на стулѣ:
— Попросила я десять аршинъ чернаго сукна, а мнѣ выдали сѣраго; я еще разъ, для бабушки; выдали чернаго, и сѣрое ставили.
— Мнѣ по запискѣ сначала женскіе ботинки выдали; я ихъ матери оставилъ, а мнѣ Саша другой талонъ написалъ; выдали крѣпкіе американскіе штиблеты.
И разсказывавшій вытягивалъ ноги въ дорогихъ желтыхъ башмакахъ. Товарищъ Кушъ внимательно наблюдалъ за мной.
Онъ видѣлъ, что я все вижу и все слышу. Но кожная складчатая маска на его лицѣ была совершенно неподвижна. Изрѣдка только шевелились морщины у рта. На короткій мигъ глаза загорались непримиримой ненавистью и тухли. Я почувствовалъ, что говорить дальше — значитъ еще больше унизиться.
На прощаніе, мы еще разъ обмѣнялись взглядами: они столкнулись, какъ двѣ тяжелыя глыбы, какъ двѣ непримиримыя силы.
Обожженный этой безпричинной ненавистью, я быстро повернулся и вышелъ.
Мы завернули въ паркъ; молча посидѣли и пошли домой. Я шелъ и старался понять, въ чемъ дѣло. Почему для простого матроса мы оказались пріемлемы, а въ Продкомѣ на насъ взглянули, какъ на враговъ?
— Да, не понравились мы Кушу, — сказалъ Андрей.