— Гдѣ тутъ, товарищъ, въ добровольцы подписываются?
На что товарищъ бывшій бургомистръ отвѣчалъ:
— Здѣсь. Вы въ добровольцы желаете?
— Да ужъ запишите, товарищъ. Хлѣбъ мы собрали, обмолотить и безъ меня могутъ. Зиму прослужу — все больше хлѣба дома останется.
Кавычка записывала въ книгу имя, фамилію и все то, что сообщалъ о себѣ явившійся. Обязательство прослужить Совѣтской власти 6 мѣсяцевъ, грамотные подписывали, неграмотнымъ Кавычка показывала, гдѣ поставить три креста. Потомъ писалась бумажка командиру мѣстной роты; съ ней вновь испеченный доброволецъ являлся по начальству.
Добровольцевъ изъ крестьянъ было мало. Больше являлись люди съ развязными манерами и умными словами, дававшіе понять, что они не лыкомъ шиты. Отъ нѣкоторыхъ сильно отдавало тюрьмой, если не каторгой. Многіе, безъ сомнѣнія, записывались подъ чужой фамиліей.
Всѣ добровольцы дѣлились на двѣ категоріи — молодыхъ, до 30 лѣтъ, и болѣе пожилыхъ. Когда молодыхъ набиралось 200-300 человѣкъ, ихъ отсылали пѣшимъ порядкомъ до ближайшей жел.-дор. станціи, а оттуда ихъ направляли куда-то на Волгу.
Деревни, черезъ которые проходили добровольцы, жаловались, что у нихъ пропадаютъ телки, поросята, куры, швейныя машины;
были даже случаи убійствъ.
Рота, подлежавшая отправкѣ, называлась въ Тауцахъ «дикой дивизіей». Иногда она съ пѣснями гуляла по городу; видъ у нея дѣйствительно былъ дикій: форменнаго платья не выдавалось, каждый ходилъ, въ чемъ могъ. На однихъ были зипуны, на другихъ пиджаки, на третьихъ гимнастерки. Обувь была самая разнообразная — лапти, сапоги, штиблеты, часто очень порванные;
на головахъ красовались папахи, картузы, жокейки; я даже видѣлъ одинъ цилиндръ и два котелка.
Пожилые же добровольцы составляли городской гарнизонъ, подъ оффиціальнымъ названіемъ «мѣстная рота». Въ ней служили степенные, бородатые дяди; такъ какъ дѣла никакого не было, то они весь день проводили на базарѣ и интересовались только цѣнами на хлѣбъ и на другіе продукты, сравнивая изобиліе и дешевизну прошлаго съ дороговизной и скудостью настоящаго.
Чѣмъ дальше шло время, тѣмъ меньше являлось добровольцевъ.
И вотъ потихоньку и полегоньку стали вызывать матросовъ;
сначала одинъ годъ, черезъ недѣлю — другой; потомъ вызвали сразу запасъ за 5 лѣтъ. Выудивъ матросовъ, принялись за спеціалистовъ — саперовъ, артиллеристовъ, телефонистовъ, авіаторовъ, пулеметчиковъ, въ перемежку съ пѣхотой и кавалеріей. Все это дѣлалось осторожно, безъ шума, но безпрерывно и настойчиво.
Слово «мобилизація» ни разу нигдѣ не было помянуто; оно замѣнялось выраженіемъ «вызываются». При чемъ вызываемые знали только то, что имъ надо явиться въ уѣздъ; уѣздъ ихъ высылалъ въ губернію, а куда ихъ посылала губернія — никто не зналъ.
Всѣ мобилизаціонныя телеграммы проходили черезъ мои руки.
Онѣ были составлены шумно, крикливо, категорично, за множествомъ подписей наркомовъ, реввоенсовѣтовъ, главкомфронтовъ, командармовъ и прочихъ непонятныхъ лицъ. Но самое содержаніе телеграммъ указывало на глубокое знаніе военнаго дѣла, на пониманіи психологіи только-что вернувшихся домой солдатъ и на удивительную твердость и настойчивость. У самихъ большевиковъ такого знанія военнаго дѣла, какъ въ самыхъ общихъ чертахъ, такъ и въ самыхъ малыхъ подробностяхъ, быть не могло.
Трудно было подумать и на русскихъ генераловъ, перешедшихъ къ нимъ на службу: это была другая школа, другія основанія.
Ясно было одно: новая мобилизація организовывала новую армію.
Въ этой арміи загнанному русскому офицеру отводилось прежнее мѣсто, хотя бы для того, чтобы съ его помощью возстановить разрушенную дисциплину. Кому принадлежала эта созидающая рука
— трудно сказать. Во всякомъ случаѣ, не большевикамъ. Они скорѣе являлись послушными исполнителями.
Регистрація и учетъ военно-обязанныхъ производились волостными комиссаріатами. Но военно-обязанные подальновиднѣе отъ регистраціи уклонялись и на вызовы въ уѣздъ являться не спѣшили. Тѣ же, кто приходилъ, не всегда выражали готовность идти на защиту Совѣтской власти. Часто, не стѣсняясь присутствіемъ Стулова и Блохина, призывные говорили кислыя слова по ея адресу и напоминали прошлыя обѣщанія: «хлѣбъ трудящимся, долой войну» и тому подобное. Комиссары дѣлали видъ, что они ничего не слышатъ и не видятъ.