Комендантъ города, бывшій матросъ, отправляя нѣсколько разъ на недѣлѣ небольшія группы призывныхъ въ губернію, держалъ къ нимъ рѣчи съ высоты комиссаріатскаго крыльца.
— Такъ что, товарищи, вы теперя-тко идете на защиту совѣтской власти. Баржуазія и контръ-революція хотятъ себѣ вертать фабрики и землю. Но этого не будетъ. Чуете? Ура!
Часто отвѣтомъ было гробовое молчаніе, иногда же два-три голоса изъ заднихъ рядовъ басили: «хлѣба нѣтъ, хлѣба давай».
Но тутъ духовой оркестръ начиналъ интернаціоналъ. Послѣ музыки, слово бралъ Стуловъ, который для такихъ торжественныхъ случаевъ выѣзжалъ верхомъ на сивомъ меринѣ.
— Тэкъ-съ вотъ, вы, товарищи, отправляетесь.... Но, какъ для васъ, такъ и для совѣтской власти самое главное пролитарій.
Этто значитъ — соединяйтесь во всѣхъ странахъ. Вотъ, значитъ, ваша обязанность. Но вы не безпокойтесь. Вашимъ семьямъ будетъ выходить паекъ, а мы ужъ позаботимся....
Потомъ музыка итрала походный маршъ, и призванные, предшествуемые тов. Стуловымъ на сивомъ меринѣ, отправлялись въ путь. На краю города оркестръ игралъ «Дунайскія волны», послѣ чего музыканты и Стуловъ возвращались по домамъ.
Во время нѣмецкой оккупаціи Украины призывные направлялись въ Смоленскъ, а когда нѣмцы ушли — въ Могилевъ. Но до губерніи мало кто доходилъ. Большинство — одинъ за другимъ сворачивали съ дороги и возвращались къ себѣ.
Однажды, получивъ телеграмму призвать нѣсколько возрастовъ стрѣлковъ, Комиссаріатъ сдѣлалъ все, что полагается въ такомъ случаѣ. На всѣхъ явившихся былъ составленъ списокъ;
каждому были выданы кормовыя деньги — 2 р. 32 копѣйки въ сутки (хлѣбъ стоилъ въ то время 7 р. 50 коп. за фунтъ). Списокъ и деньги были вручены самому старшему и солидному изъ мобилизованныхъ. Произнесъ рѣчь тов. комендантъ, послѣ музыки— тов. Стуловъ, и маршъ въ Могилевъ.
Черезъ нѣсколько дней намъ кто-то позвонилъ по военному телефону изъ Могилева, и чей-то голосъ изъ губернскаго Комиссаріата сказалъ, что неизвѣстная личность, которую такъ никто и не видалъ, положила ему на столъ списокъ съ фамиліями 106 мобилизованныхъ, но ни одного изъ нихъ на лицо не оказалось.
Такъ изъ этихъ 106 человѣкъ никто и не пришелъ.
Въ другой разъ изъ 75 человѣкъ пришло 9, потомъ изъ 25 — 3 человѣка.
Сынъ мелкаго тауцкаго домовладѣльца прошелъ верстъ 5, а потомъ свернулъ въ поле и вернулся къ отцу. Дезертирство съ теченіемъ времени приняло такіе размѣры, что совѣтская власть забезпокоилась.
Начали появляться комитеты по борьбѣ съ дезертирствомъ.
Появился такой комитетъ и у насъ. Предсѣдателемъ его оказался выгнанный, какъ говорили, изъ адвокатскаго сословія за растрату кліентскихъ денегъ помощникъ присяжнаго повѣреннаго Сокель.
Помощникомъ онъ взялъ себѣ слѣдователя изъ Чеки, товарища Давида, портняжнаго подмастерья; секретаремъ сталъ племянникъ Куша, тов. Хаткинъ. Потихоньку и полегоньку комитетъ разросся до размѣровъ изряднаго департамента; тѣ, кто служилъ въ немъ, получали усиленный паекъ и считались на военной службѣ, такъ что мобилизаціи не подлежали.
Комитетъ заработалъ на славу. Бородатые дяди изъ мѣстной роты, вооруженные ржавыми винтовками, реквизировали на базарѣ подводы и отправлялись походомъ на окрестныя деревни.
Тамъ у проштрафившихся семей забирался хлѣбъ, плуги, уводился скотъ. Деревни взвыли.
Глава У. Мученики науки.
Дѣти Андрея, къ сожалѣнію, переэкзаменовокъ не выдержали, но все-таки ихъ условно перевели въ слѣдующіе классы. Школа переживала трудное время и это заставляло преподавателей относиться къ дѣтямъ болѣе снисходительно.
До революціи въ Тауцахъ была реальная прогимназія, каждый годъ открывавшая высшій классъ. Теперь она была преобразована въ единую трудовую школу второй ступени, какъ заявили однажды Вова и Тосикъ. Въ трудовой школѣ отмѣтки были уничтожены.
Слѣдующей реформой явилось запрещеніе оставлять учениковъ на повторительный курсъ: пробывшій годъ въ одномъ классѣ, тѣмъ самымъ переводился въ слѣдующій. Потомъ одинъ день въ недѣлю былъ объявленъ свободнымъ; онъ посвящался организаціонной и общественной работѣ. Въ этотъ день Вова и Тосикъ сидѣли дома, жалѣя обувь.
И странно: условія жизни и ученія были очень трудныя, а вмѣстѣ съ тѣмъ дѣти горѣли желаніемъ учиться. Они безудержно рвались въ школу, хотя въ классахъ было нетоплено, и зимой приходилось сидѣть въ шубахъ. Если же родители считали нужнымъ оставить ребенка дома изъ-за худыхъ сапогъ или разорванныхъ штановъ, это не обходилось безъ драмы.