По просьбѣ родителей я занимался со своими учениками, между прочимъ, и закономъ Божіимъ. Такъ какъ учебниковъ не было, то мнѣ приходилось своими словами разсказывать имъ про сотвореніе міра, Илью, Моисея.... Особенно дѣти любили Христа, разспрашивали меня о Немъ и въ школѣ передавали своимъ пріятелямъ то, что слышали отъ меня. Однажды кто-то подслушалъ такой разговоръ и донесъ Боберману. Боберманъ вызвалъ разсказчика и спросилъ, кто его учитъ Закону Божію. Не подозрѣвая ничего плохого, тотъ назвалъ меня.
Черезъ нѣсколько дней я получилъ приглашеніе явиться къ Боберману. Я явился, совершенно не зная, въ чемъ дѣло. Директорская квартира состояла изъ четырехъ большихъ комнатъ. Въ одной изъ нихъ, которая служила, очевидно, кабинетомъ, меня попросили обождать. Въ комнатѣ было очень жарко, но печка все-таки, топилась, и на полу лежала большая охапка дровъ. Въ это время въ городѣ уже чувствовался сильный недостатокъ топлива.
На столѣ, въ безпорядкѣ, валялись бумаги, тетради, хлѣбныя корки. Тутъ же стоялъ захватанный, липкій стаканъ съ остатками чая.
Пахло чѣмъ-то кислымъ, и помѣщеніе, видно, давно не провѣтривалось. Одна изъ тетрадей была открыта; я прочелъ:
— Азбука ученіе, коммунизмъ спасеніе... На горе всѣмъ буржуямъ — міровой пожаръ раздуемъ... — Это были собственныя прописи Бобермана. До революціи онъ служилъ гдѣ-то бухгалтеромъ; за коммунизмъ получилъ директорство и въ школѣ преподавалъ графическія искусства, т. е. чистописаніе.
Минутъ черезъ пять пришелъ толстый, румяный, съ большимъ животомъ брюнетъ, въ шлепанцахъ на босую ногу и въ черномъ халатѣ поверхъ бѣлья.
— Товарищъ Корсакъ?
— Я.
— До меня дошли слухи, что вы преподаете дѣтямъ Законъ Божій. Разсказываете имъ про Христа и вообще распространяете религіозныя идеи. Предупреждаю, что это можетъ кончиться плохо.
— Для кого?
— Для васъ. Здѣшній исполкомъ постановилъ, чтобы не было никакой религіозной пропаганды.
— Но совѣтская власть допускаетъ полную свободу совѣсти.
— Кто хочетъ, — можетъ ходить въ церковь. Но не больше.
— Ходятъ же еврейскія дѣти въ хедеръ изучать ваши священныя книги.
— Это дѣлаютъ глупые евреи. И затѣмъ развѣ можно повѣрить въ то, что человѣкъ родился безъ отца и воскресъ послѣ смерти?
— Сущность христіанства въ его морали, товарищъ Боберманъ.
— Есть только одна мораль — пролетарская, товарищъ Корсакъ. И всякой другой мы не потерпимъ. И, захвативъ грязный стаканъ, Боберманъ вышелъ... Аудіенція кончилась.
Я ушелъ.
Не знаю почему, мнѣ вдругъ припомнился нашъ гимназическій благолѣпный батюшка. Онъ былъ очень вѣрующій и, говоря о послѣднихъ минутахъ Христа, часто вынималъ платокъ и вытиралъ слезы. Однажды, когда я споткнулся на длинномъ и трудномъ текстѣ, онъ поставилъ мнѣ колъ и вывелъ за четверть двойку. Объяснялъ онъ эту свою строгость ко мнѣ «критическимъ направленіемъ моего ума» и «вредными мыслями». Что бы онъ сказалъ, узнавъ, что я обвиняюсь въ «религіозной пропагандѣ?»
Черезъ нѣсколько дней послѣ этого разговора, къ намъ, въ Комиссаріатъ пришелъ предсѣдатель исполкома товарищъ Фунтъ, бывшій матросъ.
— Товарищъ, — обратился я къ нему, — вы знаете, что исполкомъ угрожаетъ мнѣ за религіозную пропаганду?
— Какую пропаганду?
Я передалъ мою бесѣду съ Боберманомъ.
— Никогда у насъ не было рѣчи о религіозной пропагандѣ.
На одномъ изъ засѣданій Боберманъ предложилъ реквизировать квартиру священника для школьной библіотеки. На это не согласились. А кто-то сказалъ ему, что онъ коммунистъ только на словахъ, на дѣлѣ же посылаетъ своихъ сыновей къ раввину ихній талмудъ изучать. Только и было всего.
Меня не тронули.
Въ серединѣ зимы мнѣ удалось получить урокъ за квартиру, и мы разстались съ Андреемъ. Помѣщеніе у нихъ было маленькое;
хотя матеріально я не былъ имъ въ тягость, все же мое присутствіе являлось для нихъ стѣснительнымъ. Благодаря службѣ, пайку и урокамъ, я имѣлъ возможность жить и питаться. Положеніе Андрея, чѣмъ дальше, тѣмъ становилось хуже. Картофель, хлѣбъ — все надо было очень разсчитывать, продавать же было уже нечего, и ему пришлось поступить на службу въ бывшую Земскую управу чертежникомъ. Оплачивалась эта служба скудно: