— Трудно теперь съ хлѣбомъ.
— Одинокому еще не такъ. А у насъ теперь четыре взрослыхъ человѣка, каждый день требуется 8 фунтовъ; это, считая по 10
рублей фунтъ — 80 рублей въ день; если помножить на 30 — составитъ 2400 рублей на одинъ хлѣбъ; а я получаю всего 665 рублей. А гдѣ теперь дрова, мыло, сахаръ для дѣтей? — На минуту онь остановился, продолжая улыбаться.
— Лялька никакъ не можетъ привыкнуть къ голоду. Только проснется и кричитъ: — дай мнѣ хлѣба, дай мнѣ сахару. Бью ее, а она еще сильнѣе.... Иногда такъ разозлюсь, что готовъ убить и ее, и другихъ, и себя...
Вскорѣ послѣ этого разговора Брумъ поѣхалъ въ деревню за хлѣбомъ. У знакомаго мельника онъ купилъ по сходной цѣнѣ шесть пудовъ ржи. Но эта рожь была на учетѣ. Недостачу замѣтили, нарядили слѣдствіе. На сцену появилась чрезвычайка. Мельникъ сознался — продалъ тому-то, тогда-то, за столько. Мельника арестовали, а черезъ день произвели обыскъ у Брума, забрали купленное зерно и тоже арестовали. Ихъ обоихъ чрезвычайка обвинила въ спекуляціи. За спекуляцію свыше трехсотъ рублей полагался разстрѣлъ.
Тутъ же дѣло шло о шестистахъ рубляхъ.
Слѣдствіе велъ тов. Давидъ изъ Чеки; онъ-же и судилъ. Установивъ тотъ фактъ, что одинъ продалъ, а другой купилъ рожь по болѣе высокой цѣнѣ, чѣмъ казенная, бывшій портняжный подмастерье приговорилъ обоихъ къ смертной казни. Городъ ахнулъ.
Тауцы были близки къ открытому возмущенію; мѣстная рота и многіе изъ коммунистовъ были на сторонѣ Брума. Предсѣдатель чеки, хитрая лиса, сидѣвшая до большевиковъ въ тюрьмѣ за кражу со взломомъ, отлично зналъ о настроеніи въ городѣ. Ему было также извѣстно, что въ окрестностяхъ бродило много зеленыхъ. Учтя все это, Комлевъ приговора не утвердилъ. Портняжный подмастерье отнесся тогда въ губернію, требуя для виновныхъ примѣрнаго наказанія. Но губернія велѣла дѣло прекратить, а Брума выпустить. Ни денегъ, ни хлѣба Брумъ обратно не получилъ. Мѣшокъ съ рожью какими-то судьбами очутился у народнаго судьи; а отъ него перешелъ въ собственность переметнувшагося къ большевикамъ писателя Похлебкина, который пріѣхалъ въ Тауцы подкормиться и остановился у судьи.
Наканунѣ отъѣзда Похлебкина, къ нему приходила теща Брума и со слезами молила отдать хоть часть хлѣба. Похлебкинъ выслушалъ ее, посовѣтовалъ учиться коммунизму и далъ ей нѣсколько брошюръ и два портрета: одинъ Карла Маркса, а другой Троцкаго.
Такъ Похлебкинъ и увезъ всю надежду семьи Брума.
Голодали не одни люди. Возвращаясь, однажды, со службы, я остановился поглядѣть на коровъ, бродившихъ въ саду нотаріуса.
Въ этомъ году много хозяевъ топили печи заборами. Благодаря этимъ выемкамъ, немногія уцѣлѣвшія коровы свободно бродили по всѣмъ садамъ и огородамъ; онѣ глодали тонкія вѣточки сирени, кору яблонь и разрывали мордой снѣгъ, чтобы добраться до прошлогодней травы.
Вдругъ ближайшая ко мнѣ корова коротко мыкнула, задрала голову кверху и побѣжала. За ней послѣдовали и остальныя.
Сперва я ничего не могъ понять. И, только обернувшись назадъ, сообразилъ, въ чемъ дѣло.
Передъ комиссаріатомъ стояли крестьянскія подводы. Животныя, очевидно, по опыту уже знали, что на нихъ всегда можно найти солому или сѣно.
Отъ сильныхъ движеній коровьихъ мордъ узлы, мѣшки, дерюга, словомъ то, что лежало сверху, въ одинъ мигъ очутились на снѣгу.
Одна корова, отогнанная мужикомъ отъ дровней, начала такъ истерически мычать, что тотъ не выдержалъ, бросилъ ей пукъ соломы, а самъ сѣлъ и погналъ лошадь.
Что-же касается прочихъ животныхъ, то лучше другихъ чувствовали себя свиньи. Онѣ ходили по городу и питались человѣческими отбросами. Одна изъ нихъ, посѣщавшая задворки нашего комиссаріата, рѣшила даже тамъ околѣть. Съ недѣлю, никѣмъ не тронутая, пролежала падаль на одномъ мѣстѣ. А потомъ вдругъ исчезла безслѣдно. И въ теченіе мѣсяца брезгливые люди не могли притронуться къ мясу, которое можно было иногда доставать за большія деньги изъ-подъ полы.
Собакъ по вечерамъ совсѣмъ не было слышно. Исчезли и кошки. Даже воробьи имѣли жалкій и убогій видъ; въ ихъ чириканіи часто слышалось что-то похожее на отчаяніе.
Однажды, въ серединѣ ноября, Стуловъ вошелъ въ комиссаріатъ и торжественно обратился къ Блохину:
— Вася, въ исполкомѣ получена телеграмма — въ Германіи революція...