— Откуда, Лаврентій Григоричъ?
— Съ Могилева, у племянника былъ; мобилизованъ онъ, въ мѣстной ротѣ тамъ служитъ. Да, Господи, если бы я зналъ, такъ и не ѣздилъ бы къ нему.
— Что такъ?
— Осужденныхъ недавно казнили. А онъ въ это время въ караулѣ былъ, и потомъ къ мѣсту разстрѣла ихъ провожалъ. Такой страхъ, такой страхъ.... Племяшъ мой сомлѣлъ даже, и теперь умомъ словно бы разстроенъ....
И то, что разсказалъ племянникъ, дѣйствительно, выходило изъ ряда обыкновенной человѣческой жестокости.
Когда только стали гаснуть звѣзды, въ тюрьму явился отрядъ чекистовъ. Всѣхъ подсудимыхъ вывели изъ подваловъ, окружили кольцомъ и повели въ поле. За чекистами слѣдовалъ караулъ и повозка съ лопатами и пулеметомъ. Остановились въ крутомъ логѣ. Церемоніймейстеры изъ чрезвычайки раздѣлили всѣхъ осужденныхъ на три группы и раздѣли ихъ до-гола. Затѣмъ каждую группу заставили вырыть братскую могилу и встать немного впереди самой ямы. Осужденныхъ разстрѣливали партіями, по девяти человѣкъ, изъ пулемета. Пулеметчикомъ былъ Волинъ.
Особые любители стрѣляли изъ нагановъ и винтовокъ. Нѣкоторые даже подходили къ тѣламъ провѣрить свою мѣткость и полюбоваться на дѣйствіе пулеметнаго огня, который превращалъ грудь въ кровавый пузырь.
Выпустивъ часть ленты, Волинъ прекращалъ стрѣльбу, подходилъ и глядѣлъ, нѣтъ-ли еще живыхъ. Ихъ онъ добивалъ изъ револьвера.
Съ послѣдней группой случился казусъ: когда ихъ разстрѣляли и стали уже закапывать, вдругъ одно тѣло зашевелилось.
— Братцы, пощадите, не убивайте, — хрипѣлъ несчастный.
Но братцы закопали его живьемъ.
— Тутъ-то мой племянникъ и обомлѣлъ, и до сихъ поръ въ себя какъ-то не приходитъ, — докончилъ огородникъ.
Мы замолчали. Таратайка громыхала, лошадь перебирала ногами, а съ запада, отъ заходящаго солнца, струился кровавый свѣтъ. Все было въ крови: облака, поля, лѣса и мы сами. И отъ крови, казалось, никуда нельзя было уйти.
Глава VIII. Обо всемъ.
Вскорѣ послѣ этихъ казней, когда тауцкіе сады зацвѣли и робкая зеленая трава начала одѣвать холмики у Могилевскаго шоссе, бывшій секретарь, развертывая бумажку съ корочкой хлѣба, — его завтракъ, сказалъ мнѣ:
— А у васъ будетъ новый сотрудникъ. Пріѣхалъ изъ Москвы съ особыми грамотами.
Потомъ онъ подтянулъ брюки и добавилъ:
— А я все худѣю. Думаю, нельзя-ли сузить штаны, а то, что получится, на заплату пустить сзади. Можно такъ, по-вашему?..
Черезъ нѣсколько дней я увидѣлъ въ общемъ отдѣлѣ длинную бѣлесую макаронину, безукоризненно одѣтую, съ бѣлымъ платочкомъ въ боковомъ карманчикѣ хорошо выглаженнаго пиджака.
— Позвольте васъ познакомить — товарищъ Красинъ.
Это былъ новый сотрудникъ воензага.
За дѣло онъ принялся умѣючи.
Во-первыхъ, была образована коллегія изъ него самого и всѣхъ именитыхъ лицъ въ Сорнавозѣ. Я же сдѣлался, такъ сказать, секретаремъ коллегіи и замѣстителемъ Красина въ случаѣ его отсутствія.
Черезъ недѣлю передъ нами появился подрядчикъ — степенный, благообразный еврей. Оказалось, что онъ можетъ поставлять колеса, оглобли, дуги и всякій такой матеріалъ, если ему дадутъ деньги, рабочихъ и лѣсъ. Красинъ все это обѣщалъ ему дать. Дѣло, словомъ, съ мертвой точки сошло. Оба они стали ѣздить то въ Могилевъ, то въ Москву, вмѣстѣ и порознь.
Между собой они говорили о цѣнахъ, колесахъ, процентахъ, рабочихъ. Красинъ все время поминалъ рабоче-крестьянскую власть, говорилъ, что деревня должна притти ей на помощь; подрядчикъ же вздыхалъ, поддакивалъ, моталъ головой.
А въ отсутствіе Красина подрядчикъ полушопотомъ говорилъ мнѣ:
— Не такъ берется за дѣло, господинъ Красинъ. Они хотятъ силой заставить крестьянъ работать. Надо мужикамъ плату дать, и плату необидную, а также и харчъ сытный: лѣсная работа тяжелая. А они хотятъ по совѣтской расцѣнкѣ платить. Если жъ мужики откажутся, — онъ грозитъ скотъ и хлѣбъ реквизировать.
Большое неудовольствіе тутъ можетъ выйти.
И подрядчикъ крутилъ головой, какъ человѣкъ, попавшій въ скверную исторію.
Скоро онъ исчезъ. Вмѣсто него появился какой-то прохвостъ изъ ярославскихъ мужиковъ. Онъ сталъ внушать, что платить совсѣмъ не слѣдуетъ, а просто объявить трудовую повинность — и все.