Не одинъ Красинъ мѣтилъ на крестьянское добро.
Вмѣстѣ съ весной (* 1919 года. *) настало время большихъ мобилизацій.
Несмотря на то, что мобилизованныхъ провожали въ Могилевъ съ конвоемъ, они все-таки бѣжали.
За это, по приказу изъ Москвы, «Комбордезеръ», Комиссія по борьбѣ съ дезертирствомъ то-жъ, начала забирать у семей бѣгуновъ скотъ, хлѣбъ, плуги, одежду, даже курицъ и яйца.
А одинъ разъ я видѣлъ, какъ комендантъ, возвращаясь послѣ такого набѣга, везъ беззубую борону и желтую скворешницу.
Занимались этими реквизиціями «взводъ особаго назначенія», прозванный «собачниками», и чека въ полномъ составѣ.
Въ маѣ мѣсяцѣ имъ пришлось много потрудиться. Они все время выѣзжали въ карательныя экспедиціи и почти ни разу не ночевали дома.
Нѣкоторыя деревни при приближеніи карательныхъ отрядовъ уходили въ лѣса.
— Ну и черти — мужики, — разсказывалъ руководившій облавами предисполкомъ, — ѣдешь въ деревню, словно никого и не встрѣтишь, — а пріѣхалъ — никого нѣтъ. Ни людей, ни скотины, ни зерна, ничего нѣтъ. Курицъ — и тѣхъ нѣтъ. Только избы пустыя. Высылаютъ впередъ въ кусты, на горки мальчишекъ и дѣвчонокъ сторожить. Тѣ, какъ завидятъ отрядъ, — бѣгомъ въ деревню. А мужики въ одинъ моментъ лошадей позапрягагаютъ, коровъ поуведутъ, все попрячутъ и сами въ лѣсъ. Ловкачи.
Эта оффиціальная грабиловка лишь усилила «зеленое» движеніе. Оно приняло стихійные размѣры. Зеленые были вездѣ и, кромѣ того, они были неуловимы. Въ селахъ, въ собранія коммунистовъ бросались бомбы; нашъ предъисполкомъ былъ раненъ пулей изъ кустовъ; нѣсколько коммунистовъ было убито. Словомъ, «смычки» между крестьянскимъ правительствомъ и крестьянами не было. Скорѣе наоборотъ.
Какъ-то послѣ занятій я сидѣлъ на крылечкѣ у всеобуча, почти въ самомъ центрѣ городка, и велъ съ нимъ разговоръ, — какія утки вкуснѣе: домашнія или дикія. Въ этотъ моментъ мимо насъ прошло двое крестьянскихъ парней, оба въ лаптяхъ и оба съ винтовками, дуломъ книзу. Они шли, не торопясь, потихоньку о чемъ-то разговаривали и, проходя, внимательно посмотрѣли на насъ. Всеобучъ тоже поглядѣлъ на нихъ и сказалъ:
— Всѣхъ красноармейцевъ въ городѣ знаю, а этихъ нѣтъ.
Должно быть зеленые, коммунистовъ ищутъ. Тутъ, въ одной деревнѣ по близости, вся молодежь ушла въ лѣсъ. А на деревьяхъ афишки расклеили: «приглашаются на службу офицеры царской службы, для руководства. Жалованіе и продовольствіе обезпечено».
Изъ-за боязни зеленыхъ ввели военное положеніе. Всѣ должны были забираться домой спозаранокъ. Запоздавшихъ комендантъ ругалъ на полъ-города. Стало еще тоскливѣе.
Въ серединѣ мая мобилизація дошла и до меня. Я явился въ военкомъ.
— На что-нибудь жалуетесь? — спросилъ докторъ.
— Рука раненая.
Докторъ осмотрѣлъ ее.
— Чистая, товарищъ Элькинъ? — спросилъ онъ комиссара, — видите рука правая, сильно согнутая, рубецъ очень болѣзненный.
— Ну, что жъ, — согласился Элькинъ.
Мнѣ дали чистую. Получивъ бумажку о полной негодности къ военной службѣ, я задумался, что дѣлать дальше.
Во-первыхъ, меня сильно безпокоила рука, и я дѣйствовалъ ею уже съ большимъ трудомъ; уроковъ стало меньше, а Сорнавозъ прокормить служащихъ не могъ, за исключеніемъ Красина, разумѣется, и, наконецъ, я весь обносился. На мою просьбу о сукнѣ продкомъ выдалъ одинъ аршинъ полосатаго сатина.
И то, что ничего нельзя было достать, ни хлѣба, ни пуговицъ, ни нитокъ, ни обуви, и то, что моя комната могла быть въ любую минуту реквизирована, создавало особое, странное настроеніе, похожее на отвращеніе къ жизни, а особенно къ коммунизму.
Въ жизнь вошло мертвое начало. Все было, какъ и раньше: распускались деревья, цвѣли сады, грѣло солнце. Но чего-то не было, словно изъ пространства отъ неба до земли выкачали воздухъ.
Поблекшіе и похудѣвшіе за зиму люди, равнодушные и тоскливые, искали только хлѣба и картофеля. Тысячи новыхъ неуклюжихъ правилъ оплели человѣческую жизнь; они уничтожали личный починъ, убивали трудъ и вели за собой голодъ, страшный и неотвратимый голодъ. Слѣдующая зима казалась еще страшнѣе прошедшей.
Сѣмянъ не было; картофель почти весь поѣли, лошадей мобилизовали; совѣтскіе люди ходили по домамъ и записывали, какая у кого семья и кто сколько засѣялъ. Никто не зналъ, для чего это дѣлается и, поэтому, кто и могъ бы вспахать побольше — воздерживались изъ-за боязни реквизицій осенью; такъ сдѣлалъ и Брумъ со своимъ огородомъ, такъ сдѣлалъ мой хозяинъ, такъ сдѣлали почти всѣ.