Сама явилась мысль — уйти туда, гдѣ люди живутъ свободно, гдѣ носятъ штаны изъ сукна, а не изъ сатина, гдѣ есть хлѣбъ, гдѣ воры, канальи и прохвосты сидятъ по тюрьмамъ. Но уйти казалось невозможнымъ. Кромѣ того, надо было подумать и о рукѣ.
На мое счастье появилась въ Тауцахъ больничная касса. Я получилъ оттуда на леченіе 2000 рублей, въ Сорнавозѣ мнѣ дали отпускъ — «впредь до выздоровленія», и я рѣшилъ поѣхать въ Могилевъ показаться хирургу.
Въ теплый майскій вечеръ я выѣхалъ изъ Тауцъ на древней, прародительской балагулѣ. Двигала ее четверка тощихъ, точно склеенныхъ вмѣстѣ лошадей, а правилъ ими еврей съ длинной сѣдой бородой, похожій на ветхозавѣтнаго патріарха. Пассажировъ подъ парусиновымъ сводомъ балагулы оказалось всего трое — я и двое землемѣровъ. Ъхали мы съ такой быстротой, что на могилевскомъ шоссе нѣсколько пѣшеходовъ успѣли насъ догнать, перегнать и далеко пройти впередъ. Иногда же лошади просто останавливались, мотали хвостами и переступали съ ноги на ногу.
— Овса нѣтъ. Даже и сѣно не всякій день ѣдятъ, больше солому.... Силы-то и нѣтъ, — говорилъ еврей.
— Падутъ такъ кони, — сказалъ одинъ землемѣръ.
— Они падутъ, и я паду — отвѣтилъ возница, — только ими и живу...
Въ соломѣ на днѣ балагулы оказалась прорва блохъ Мы не успѣвали почесываться. Но, наконецъ, блохи напились и успокоились. Задремали и мы.
— Стой, кто ѣдетъ? — вдругъ раздался чей-то голосъ.
Я выглянулъ изъ-подъ свода; небо было въ звѣздахъ, недалеко отъ дороги горѣлъ костеръ, у лошадиныхъ мордъ виднѣлись неясныя фигуры. Звякнуло желѣзо винтовокъ.
— Выходите-ка, товарищи.
Мы вылѣзли. Было темно, пахло лугомъ, въ лѣсу кто-то ухалъ.
Двое съ винтовками встали около насъ и повели къ костру.
По пути насъ окружило еще человѣкъ пять.
— Документы ваши? Я порылся и досталъ докторское свидѣтельство: предъявитель сего, имярекъ, вслѣдствіе раненія... нуждается въ операціи, — и отпускъ изъ Совнархоза: предъявитель сего, имярекъ, отправляется въ Мотилевъ на предметъ производства операціи....
Бумаги мои прочелъ парень, лѣтъ 26-28, съ бойкимъ, острымъ лицомъ. Кончивъ чтеніе, онъ сложилъ ихъ и отдалъ мнѣ.
— Это безобидный человѣкъ, я его знаю, — сказалъ онъ другимъ.
Землемѣровъ тоже отпустили съ миромъ. Ни денегъ, ни нашихъ чемодановъ не тронули.
— Прощенія просимъ за безпокойство, — сказалъ на прощаніе тотъ, кто читалъ наши документы, — мирныхъ людей мы не трогаемъ, коммунистовъ ищемъ...
Поѣхали дальше.
— Много зеленыхъ теперь, — говорилъ возница, каждый разъ почти останавливаютъ. Я ужъ привыкъ, да, кромѣ большевиковъ, никого не трогаютъ. А тѣ на ночь выѣзжать не рѣшаются.
На зарѣ балагула остановилась у корчмы, въ началѣ длинной деревни. Половина пути была сдѣлана. Возница подвѣсилъ конямъ торбу съ сѣчкой и вошелъ въ избу. Слѣдомъ за нимъ и мы.
Хозяинъ корчмы предложилъ намъ поставить самоваръ. Мы приняли предложеніе. Спутники мои въ ожиданіи чая улеглись на скамейки, а я вышелъ во дворъ. Широкій Екатерининскій трактъ, обсаженный громадными липами, змѣясь, уходилъ вдаль. На лугахъ блестѣла роса. Невспаханныя поля щетинились отъ прошлогодней соломы.
Во дворѣ стоялъ какой-то обозъ; возницы поили лошадей и запрягали. Было свѣжо.
Недалеко отъ корчмы, у дороги, стоялъ высокій полузасохшій тополь. На верхнемъ суку висѣло старое колесо, а ниже, цѣпляясь за вѣтки, какія-то палки и тряпки. Вышелъ хозяинъ. Онъ вынесъ самоваръ, налилъ воды, зажегъ лучину, бросилъ ее въ трубу, насыпалъ углей и сѣлъ рядомъ на лавочку.
— На колесо смотрите? — спросилъ онъ.
— Не могу понять, какъ оно очутилось тамъ.
— Раньше аисты жили у насъ на этомъ деревѣ. Каждый Божій годъ прилетали и дѣтей выводили на этомъ тополѣ. А прошлой весной красногвардейцевъ сюда нанесло. Понимаете — рыла разбойничьи, ничего святого нѣтъ. Потребовали корма для коней. Я пошелъ въ ригу, слышу выстрѣлъ. Прибѣжалъ, — а это какой-то разбойникъ самку убилъ. Она въ это время на гнѣздѣ сидѣла; вывернулась она послѣ выстрѣла изъ гнѣзда, шею опустила, изъ клюва кровь закапала. Въ ту же минуту и аистъ прилетѣлъ. Увидѣлъ самку — сначала видно понять не могъ, въ чемъ дѣло. Заходилъ около нея: крыломъ тронетъ, клювомъ по тѣлу водитъ, голову ей поднялъ. Какъ будто бы помочь хотѣлъ; на верхъ взлетитъ, на низъ спрыгнетъ. И щелкаетъ что-то по своему, да жалобно, безпокойно такъ. А затѣмъ видно понялъ все, и ума какъ бы рѣшился.