Забрался на самое гнѣздо, дѣтенышей вышвырнулъ, самку тоже, она ниже на вѣткахъ повисла, палки, прутья, все изъ гнѣзда полетѣло. И улетѣлъ. А потомъ снова вернулся. Летаетъ надъ убитой и что-то щелкаетъ, и опять крыломъ ее трогаетъ, клювомъ водитъ. Съ мѣсяцъ такъ продолжалось.
На эту весну я полѣзъ на дерево и снова гнѣздо наладилъ.
Думалъ вернется, пару найдетъ, опять заживетъ. Дѣйствительно, прилетѣлъ, полеталъ вокругъ, на избу садился, а потомъ взялъ, вывернулъ гнѣздо и исчезъ. Съ тѣхъ поръ и не возвращался. А его вся деревня любила. Почетнымъ гостемъ былъ. Людей совсѣмъ не боялся. И при немъ порядокъ въ поляхъ былъ — ни змѣй, ни мышей. Косишь на лугу или жнешь, а онъ поблизости ходитъ. Каждую кочку долбанетъ, въ каждую нору слазаетъ. А теперь у насъ и змѣи пошли, и мыши...
Послѣ чая мы тронулись снова. День былъ прекрасный, радостный. Дорога шла то лѣсомъ, то полемъ. Въ бору золотились сосны и пахло смолой, по-низу стлался коверъ изъ влажнаго мха, съ полей и луговъ долеталъ горячій воздухъ, запахъ цвѣтовъ и трескъ кузнечиковъ. Въ полдень показался Могилевъ со своими церквами и густыми зелеными садами. Шажкомъ мы проѣхали предмѣстье и затарахтѣли по главной улицѣ — Днѣпровскому проспекту. На каждомъ шагу попадались вывѣски совѣтскихъ учрежденій. Нѣкоторые магазины были открыты; продавались, главнымъ образомъ, резиновые каблуки, зонтики, женскія шляпы, нитяныя перчатки и тому подобная дрянь. Въ съѣстныхъ лавкахъ виднѣлась клубника и земляника.
Было странное несоотвѣтствіе между основательно построенными домами, плохо одѣтой толпой, красивыми улицами и пустыми витринами большихъ магазиновъ. Городъ, какъ будто болѣлъ и хирѣлъ, покрывшись, вмѣсто болячекъ, вывѣсками безчисленныхъ совѣтскихъ учрежденій.
Балагула изъ Тауцъ останавливалась всегда у одной и той же гостинницы. Не измѣнила она своей привычки и на этотъ разъ.
Подъѣхавъ къ двухъэтажному зданію, не очень параднаго вида, нашъ длинный, несуразный экипажъ запнулся и сталъ. Мы пріѣхали. Надо было слѣзать. Съ удовольствіемъ мы всѣ сошли на землю и начали разминать разбитое тряской тѣло. Хозяинъ гостинницы стоялъ уже около насъ и гостепріимно приглашалъ подъ кровъ Сѣверной Пальмиры.
Около нашей балагулы стояла другая; возницы, помахивая кнутиками, заговорили о своихъ дѣлахъ. Нашъ возница особенно интересовался сахарнымъ вопросомъ; другой же, бывшій, очевидно, въ курсѣ дѣла, предупреждалъ его, что могилевскія власти не позволяютъ ничего провозить въ Тауцы въ отместку за то, что тауцкія власти запретили вывозъ хлѣба.
Видимо, эта таможенная война глубоко задѣвала интересы обоихъ возницъ.
Мы рѣшили остановиться вмѣстѣ. За довольно большую комнату съ двумя кроватями и большимъ диваномъ, хозяинъ запросилъ съ насъ 80 рублей, безъ постельнаго бѣлья. Путешествующіе должны были имѣть свои простыни. Происходило это отъ того, что все бѣлье было реквизировано для нуждъ красной арміи.
Устроившись, я пошелъ въ Днѣпръ искупаться; потомъ напился чаю и отправился осматривать городъ.
Я шелъ медленно, присматриваясь ко всему. Всѣ мужчины были одѣты однообразно — царствовали высокіе сапоги, и защитный цвѣтъ.
Странно было отсутствіе кокардъ, петлицъ, значковъ, погоновъ.
Толпа была новая, непривычная; это не была старая, знакомая публика, гдѣ всякаго можно было поставить на свое мѣсто:
это педагогъ, это коммерсантъ, это иностранецъ, это шуллеръ.
Произошло что-то, что все измѣнило. Походка у всѣхъ стала быстрая и рѣшительная. Видимо, люди хорошо знали, куда бѣгутъ и зачѣмъ бѣгутъ. Женщины были одѣты плохо; многія изъ нихъ были накрашены и на ходу размахивали руками. Бросалось въ глаза отсутствіе стариковъ, преобладалъ молодой и зрѣлый возрастъ; дѣтей тоже было мало.
Я присѣлъ въ скверѣ, гдѣ стояли тяжелѣйшія пушки, брошеныя Наполеономъ при отступленіи. Съ моего мѣста мнѣ виденъ былъ народъ, проходившій по улицѣ.
Показался тучный, съ накрахмаленными усами френчъ. На ногахъ у него блестѣли лакированные, со сборами, сапоги; на пухлой кисти сверкали осыпанные брилліантами часы, въ другой рукѣ мотался короткій бичъ. Сбоку висѣлъ браунингъ. Бычья со складками шея, розовое, раздобрѣвшее лицо свидѣтельствовали, что въ Могилевѣ не всѣмъ живется скверно, Съ нимъ раскланялся какой-то прохожій, про котораго можно было сказать, что онъ не отказался бы отъ самаго плохого пайка и самыхъ поношенныхъ сапогъ. Это были, очевидно, шефъ и подчиненный. И въ большинствѣ прохожихъ, угадывались совѣтскіе служащіе — озабоченные, смиренные, голодные.