— Я васъ тоже узнаю; мужъ привезъ съ собой массу снимковъ изъ плѣна; на нѣкоторыхъ и вы сняты...
Меня оставили на обѣдъ.
— Не безпокойтесь, — сказала жена, — хватитъ на всѣхъ. У насъ теперь огородъ большой, засадили его картофелемъ. Кромѣ того, мужъ паекъ получаетъ. Жить пока можно....
Передъ самымъ обѣдомъ пришла сестра моего пріятеля, двадцатилѣтняя дѣвушка, служившая гдѣ-то въ совѣтскомъ учрежденіи.
— А на Днѣпровскомъ проспектѣ сейчасъ переполохъ: оцѣпили и всѣхъ обыскиваютъ, особенно мужчинъ.
— Что случилось? — спросилъ братъ.
— Ищутъ кого-то. Третьяго дня изъ Чеки одного на разстрѣлъ повели. Его, значитъ, раздѣли и послали впередъ, у ямы стать. Было еще темно. Осужденный прошелъ половину, а потомъ вдругъ въ сторону — и бѣжать. Пока конвой опомнился, тотъ уже далеко отбѣжалъ. Бросились за нимъ, стали ловить, поднялась стрѣльба — своихъ же нѣсколькихъ переранили. А тотъ добѣжалъ до лѣса и скрылся...
— Что онъ будетъ дѣлать тамъ, несчастный? — сказала жена.
— Зеленыхъ найдетъ. Теперь ихъ здѣсь уйма, особенно по берегу Днѣпра... Пароходы то и дѣло останавливаютъ. Процѣживаютъ всѣхъ пасажировъ; коммунистовъ себѣ забираютъ, а другихъ отпускаютъ....
Дѣвочка, тоже внимательно слушавшая разсказъ, словно что-то вспомнила и побѣжала въ дальній конецъ огорода.
— Это она пошла посмотрѣть, не лѣзетъ-ли къ намъ кто-нибудь за картофелемъ, — объяснила мать, — тамъ въ заборѣ дыра есть, такъ ее это очень безпокоитъ. Каждое утро грядки осматриваетъ — не потоптаны-ли, не видно-ли чужихъ слѣдовъ. При коммунизмѣ она стала у насъ такой собственницей, что Боже упаси. Правда, она весной работала въ огородѣ цѣлые дни; копала, садила, полола, поливала.... Петербургскій голодъ ее такъ напугалъ. Что мы тамъ ѣли — вспомнить противно. Картофельную шелуху, овесъ, воблу, супъ изъ селедочныхъ головокъ, что приносили изъ общественныхъ столовыхъ.
— Черный, похожій на помои, часто со щепками отъ стволовъ одеревенѣвшей крапивы, — сказалъ мужъ, — а ѣли, ничего не подѣлаешь. А послѣ воблы — воду ведрами пили. Пухли и дохли, какъ индюшата.
— А шелуху картофельную на касторкѣ жарили и за хорошее блюдо считали, — добавила сестра.
— Худѣли мы страшно, — продолжала жена, — только одинъ человѣкъ толстѣлъ въ Питерѣ — Зиновьевъ, вождь пролетаріата.
Отъ ожирѣнія въ институтѣ доктора Вредена лечился и увѣрялъ, что его контръ-революціонеры травятъ.
— Что онъ это говорилъ, — ты, кажется, прибавляешь, — сказалъ мужъ, — а что онъ у Вредена отъ толщины лечился, сущая правда. Я тамъ кое-какіе аппараты чинилъ и нѣсколько разъ его мелькомъ видѣлъ. Жирный, заплывшій, отвратительный. Говорили, что его разнесло такъ за нѣсколько мѣсяцевъ, что изъ Германіи онъ пріѣхалъ худой, какъ щепка.
— Хорошо, что вырвались оттуда, — продолжала сестра, — кромѣ голода, какой холодъ мы испытывали тамъ. Вернешься со службы, — а дома ноль градусовъ или еще холоднѣе. Дѣлать ничего нельзя. Простыни влажныя, ледяныя. Ляжешь, какъ есть, не раздѣваясь, и все, что есть теплаго, на себя тащишь. Лежишь и обыска ждешь. А обыскивали цѣлыми кварталами — и какъ еще:
съ пола доски сдирали, стѣны выстукивали, обои срывали.... Гнусно обыскивали.... Когда брата сюда перевели, я проѣздомъ, въ Москвѣ свою подругу встрѣтила. Идетъ по улицѣ — на ногахъ калоши старыя-престарыя, совсѣмъ дырявыя, на головѣ — что-то невозможное, а на самой — дорогая каракулевая шубка и грязный шелковый шарфъ. Спрашиваю — не боишься такъ ходить. А она распахнула шубку быстро и показала свой нарядъ: черные рваные чулки — и больше ничего. Шубка прямо на голое тѣло надѣта.
— Все большевики у насъ забрали, а, что припрятали, пришлось продать.
— Времячко, — вздохнулъ мужъ, — ничто такъ не вспоминается, какъ стирки бѣлья. Вечеромъ придешь со службы, и со двора надо еще воды натаскать на пятый этажъ. Лѣстница крутая, темная, какъ колодецъ; ступени обледенѣлыя, скользишь, — въ одной рукѣ ведро, другой за перила держишься. Словно на ледникъ швейцарскій взбираешься. Натаскаю воды, потомъ стираемъ въ ледяной водѣ. Кое-какъ выстираемъ, а развѣшивать приходилось у себя же въ квартирѣ, чтобы не украли. Погребъ въ квадратѣ получался. Въ такія минуты съ особеннымъ наслажденіемъ рисовалъ себѣ Сахару, солнце, пески, зной... Но мы-то уже взрослые, люди сформированные, закостенѣлые, такъ сказать, капиталисты. А какъ отразится на молодомъ поколѣніи это время — не могу представить. Возьмите вотъ, для примѣра, мою дѣвочку: ей всего 9 лѣтъ, а какая она разсудительная, скупая, недовѣрчивая.