— У нихъ умъ за разумъ заходитъ... Если спросятъ, — покажемъ наши командировки. Вотъ и все...
Наступилъ день отъѣзда. Мы пріѣхали на пристань часа за два до отхода парохода. Пассажировъ было мало; объяснялось это тѣмъ, что Кіевъ большевиками эвакуировался и тѣ, кто не хотѣлъ попасть къ бѣлымъ, ѣхать туда не рѣшались; а тѣ, которые хотѣли бы попасть къ нимъ, — не получали разрѣшенія на выѣздъ.
Глава X. Въ сатрапіи товарища Раковскаго.
Пропусковъ у насъ никакихъ не спросили. Только кто-то изъ рѣчной чеки сказалъ:
— Кіевъ, товарищи, эвакуируется.
Агрономъ замѣтилъ, что мы ѣдемъ по казеннымъ командировкамъ, и тѣмъ дѣло кончилось. На самый пароходъ насъ пропустили безъ всякихъ препятствій. Я прошелъ сходни и облегченно вздохнулъ. На борту прочелъ имя: «Надежда». Хорошее.
Мы устроились съ агрономомъ въ каютѣ внизу, разложили наши вещи и вышли на верхъ. День былъ безоблачный. Отъ рѣки дулъ влажный вѣтерокъ. Надъ водой носились бѣлыя чайки. Отъ трубы шелъ жаръ, и пахло машиннымъ масломъ. Отъѣзжавшіе переговаривались съ остававшимися, прося не забыть ихъ порученій.
Пароходъ тронулся, и часа черезъ два изъ Сожа мы вошли въ болѣе широкій фарватеръ Днѣпра. Безконечная равнина окружила насъ со всѣхъ сторонъ. Я глядѣлъ на извилистые, то зеленые, то песчаные берега и молчалъ. Безграничный просторъ пьянилъ сознаніе. Мелькали отрывки исторіи — Владиміръ, печенѣги, хозары, татары. Невидимыя нити протянулись изъ прошлаго къ настоящему. И съ силой, совершенно неожиданной, свѣжей и неистребимой, я почувствовалъ, что я — плоть отъ плоти, кровь отъ крови этихъ полей, рѣкъ и простора; что моя душа не можетъ жить безъ нихъ, что только въ нихъ моя сила, радость и цѣль. И потихоньку я смѣялся и плакалъ отъ счастья такъ близко чувствовать родную землю. И видѣлъ, что она всегда была во мнѣ со своимъ солнцемъ, со своимъ просторомъ, со всей своей поэзіей. Она мнѣ всегда подсказывала самыя лучшія слова, рождала самыя свѣтлыя мысли.
Земля моя, цѣлую твои травы, цвѣты, твой песокъ; твое горе — мое горе, и твое счастье — мое счастье. Земля моя; ты только моя и тѣхъ еще, кто любитъ тебя...
Потрясенный, я слушалъ могучую музыку зова земли.
А вокругъ шла обыкновенная жизнь. Пришли снизу нѣсколько красноармейцевъ и сѣли на сосѣднюю скамейку. Трое изъ нихъ были одѣты въ стеганые штаны и ватныя куртки, несмотря на жару.
— Куда ѣдете, земляки? — спросилъ ихъ агрономъ.
— Мы-то? Никуда. Мы пароходъ охраняемъ.
— Отъ кого?
— Да тутъ по берегамъ зеленые бродятъ, потомъ атаманъ Струкъ со своими повстанцами, Тютюнникъ еще какой-то завелся...
Подошелъ помощникъ капитана.
— Безъ охраны теперь пароходовъ не пускаютъ. Въ послѣдній рейсъ, какъ мы въ Кіевъ шли, уже совсѣмъ близко отъ него, насъ повстанцы обстрѣляли и велѣли къ берегу пристать. Дѣлать нечего — пристали. А на пароходѣ какъ разъ комиссія изъ гомельской чеки ѣхала, 9 человѣкъ всего — три эстонца и шесть евреевъ. Зеленые отобрали ихъ, связали всѣхъ вмѣстѣ веревкой и съ палубы въ Днѣпръ пригласили прыгнуть. Тѣ въ ногахъ валялись, клялись, что больше служить большевикамъ не будутъ.. Не послушали... Такъ ихъ всѣхъ и заставили спрыгнуть. На другомъ пароходѣ отрядъ еврейскій ѣхалъ, 90 человѣкъ что-ли. Пароходъ какъ-то на мель сѣлъ. Повстанцы замѣтили это и обстрѣляли пароходъ; тотъ бѣлый флагъ выкинулъ. Подъѣхали на лодкахъ и весь отрядъ въ Днѣпрѣ потопили... Каждый рейсъ встрѣчаемъ утопленниковъ: плывутъ себѣ внизъ по рѣкѣ. Ну, послѣ этого рѣшили пароходы съ охраной пускать. Да насъ должно быть не тронутъ — знаютъ, что теперь въ Кіевъ ни чекисты, ни коммунисты не ѣдутъ, а больше изъ Кіева бѣгутъ. Все-таки, на всякій случай будку штурвальнаго пришлось дровами и мѣшками съ пескомъ окружить....
И, боясь повстанцевъ и невидимыхъ ночью мелей, нашъ пароходъ съ вечера останавливался у какой-нибудь пристани и ждалъ утренней зари.
Но повстанцы не тронули насъ. Почти все время мы съ агрономомъ проводили на верхней палубѣ, и вотъ однажды, въ полдень, впереди показались темныя высоты. Блеснула золотая точка.
— Кіевъ, — замѣтилъ мой спутникъ, — колокольня Андрея Первозваннаго.
Съ невольнымъ волненіемъ я слѣдилъ, какъ приближается Кіевъ. Агрономъ тоже не спускалъ съ него глазъ.
— Одинъ изъ самыхъ красивыхъ городовъ въ мірѣ, — говорилъ онъ, — я тутъ еще при нѣмцахъ былъ. Они часами въ Царскомъ саду сидѣли, Владимірскую горку, какъ мухи сахаръ, облѣпляли, все окрестностями любовались. Сколько фотографій они отсюда увезли! Одинъ изъ ихъ офицеровъ говорилъ мнѣ, что онъ съ большой грустью думаетъ о минутѣ, когда ему надо будетъ Кіевъ покинуть. А полякъ инженеръ разсказывалъ, что, когда Польша отъ Чернаго до Балтійскаго моря будетъ, то они Кіевъ второй столицей сдѣлаютъ.