Съ Крещатика мы прошли въ Купеческій садъ и посидѣли надъ обрывомъ.
— Хорошо, —млѣлъ отъ восторга и солнца мой спутникъ, глядя на Днѣпръ, — ухъ, какъ хорошо.... Я вѣдь самъ чухна, а Россію во-какъ люблю. Не школы дѣлали изъ насъ русскихъ, а вотъ этотъ просторъ, эта красота Божья. Представить себѣ не могу, что я вдругъ эстонецъ, и что мнѣ паспортъ надо будетъ брать, чтобы пріѣхать сюда.
Изъ Купеческаго сада мы прошли въ Царскій, потомъ посидѣли на Аскольдовой могилѣ, искупались въ Днѣпрѣ и вернулись въ гостиницу.
* * *
Чтобы уяснить себѣ положеніе на фронтѣ, я накупилъ совѣтскихъ газетъ. По ихъ сообщеніямъ все выходило слава Богу. Но отступленія, хотя и медленнаго, все же нельзя было скрыть.
Петлюра и бѣлые понемногу продвигались къ Кіеву.
Сколько времени могло пройти до ихъ прихода? Недѣля, мѣсяцъ? Или больше?
Пока же, я рѣшилъ заняться рукой, получить машинку изъ Чеки и найти болѣе дешевую квартиру. Обѣдали мы у себя въ номерѣ.
Агрономъ остался вздремнуть, а я направился въ городъ.
Спускаясь по лѣстницѣ, я неожиданно увидѣлъ длинную фигуру Карта, моего сотоварища по плѣну. Мы удивились, потомъ поздоровались. Оказалось, что Картъ мобилизованъ большевиками и служитъ въ какомъ-то колесномъ военномъ транспортѣ, который помѣщался въ этой же гостиницѣ и занималъ пять комнатъ на самомъ верху.
Картъ шелъ домой; я пошелъ проводить его. Жилъ онъ на Фундуклеевской, въ самомъ концѣ. Я разсказалъ, что у меня болитъ рука и нужна операція. Онъ назвалъ нѣсколько фамилій мѣстныхъ хирурговъ и пообѣщалъ поговорить со своей сестрой, ассистенткой одного изъ кіевскихъ свѣтилъ.
Своей жизнью и службой Картъ, видимо, не былъ доволенъ. Но онъ не очень распространялся на этотъ счетъ.
На другой день мы пошли съ агрономомъ бродить по канцеляріямъ: онъ — за лошадьми и сѣменами, я — за болтами и машинкой. Ходить рѣшили вмѣстѣ.
— Не такъ скучно, — сказалъ онъ.
Сперва мы заглянули въ Комиссаріатъ земледѣлія. Занималъ онъ большой, высокій домъ недалеко отъ Софійскаго собора. Мы поднялись по лѣстницѣ на четвертый этажъ. На одной изъ дверей было написано: сѣмянной отдѣлъ.
— Значитъ сюда, — сказалъ агрономъ.
Первая комната была пріемной, тутъ стояло нѣсколько стульевъ и комодъ — имитація подъ Буль. Нѣсколько человѣкъ просительскаго вида сидѣло и ходило по комнатѣ.
Попросивъ меня обождать минутку, мой спутникъ исчезъ въ корридорѣ. Я присѣлъ къ окну и смотрѣлъ то на улицу, то на дверь.
Она поминутно открывалась и закрывалась, пропуская пробѣгавшихъ изъ корридора служащихъ. Въ рукахъ они держали бумаги разнаго рода, и всѣ имѣли озабоченный видъ. Въ одинъ изъ такихъ моментовъ, на порогѣ открывшейся двери появилась длинная сухощавая фигура съ синей папкой въ рукахъ и перомъ за ухомъ. Оказался знакомый — мой бывшій сотоварищъ по службѣ въ Польшѣ, Іосифъ Кирилловичъ Огонь.
— Какъ вы тутъ? — спросилъ онъ.
— А вы какъ?
— Да мы всей семьей въ 1915 году эвакуировались изъ Польши, попали въ Кіевъ, ну и живемъ тутъ. Я въ Коммиссаріатѣ служу. Къ сожалѣнію, сейчасъ дѣла у насъ много, спѣшка; приходите къ намъ какъ-нибудь вечеромъ, всѣ будутъ рады.
И, нагнувшись ближе, онъ сказалъ полушопотомъ: — Эвакуація у насъ, дѣла пакуемъ.
Онъ далъ адресъ и ушелъ.
Немного погодя, явился агрономъ.
— Сѣмянъ никакихъ нѣтъ. Айда лошадей добывать.
Отправились дальше. Вошли въ прохладный особнякъ, гдѣ помѣщалось какое-то военное учрежденіе.
Тутъ агрономъ пробылъ недолго.
— Въ земледѣліи сидятъ петлюровцы, здѣсь — австрійцы;
пойдемъ туда, гдѣ правятъ нѣмцы.
Нѣмцы тоже отказали.
— Ни сѣмянъ, ни лошадей. Я такъ и зналъ. Да, они и правы.
Если бы отсюда можно было вывозить, такъ въ Кіевѣ одни только никудышныя бумажки остались бы. Но, главное, что я нигдѣ по-русски не говорилъ: петлюровцы по-украински брешутъ, да только не на здѣшнемъ, а австрійскаго ввоза, придуманный какой-то языкъ, его здѣшній мужикъ совсѣмъ не понимаетъ. А австрійцы и нѣмцы ужъ, конечно, по-русски ни въ зубъ ногой. Не столько забавно, сколько печально.