Для очистки совѣсти, мы сходили еще въ два учрежденія. Получивъ и тамъ отказъ, агрономъ успокоился.
— Feci quod potui, — заявилъ онъ, — займусь теперь спекуляціей. И вамъ тоже совѣтую. Все дорожаетъ и исчезаетъ. Покупайте, пока есть деньги.
Мы побродили по кіевскимъ садамъ, посмотрѣли съ горъ на Днѣпръ, на Трухановъ островъ, искупались въ Днѣпрѣ и пообѣдали въ кондитерской на Бибиковскомъ бульварѣ.
Затѣмъ вдвоемъ зашагали по Крещатику. Агрономъ останавливался передъ витринами лавокъ и комиссіонныхъ магазиновъ, разсматривалъ вещи, соображая, что купить. Но выходило, что все стоитъ купить. Вопросъ былъ лишь въ томъ, пропустятъ-ли вещи на пароходъ. Но агрономъ надѣялся на свои грамоты и на русскій авось. И черезъ короткое время мы были обладателями нѣсколькихъ шубъ, пальто, костюмовъ и прочихъ подобныхъ вещей.
Переводя цѣны на хлѣбъ, все продавали за безцѣнокъ. Такъ, напримѣръ, длинный, широкій, палантинъ изъ прелестнаго котика на прекрасной шелковой подкладкѣ стоилъ 1000 рублей или, иначе говоря, 25 фунтовъ хлѣба.
Прожили мы въ этой гостиницѣ еще нѣсколько дней. Каждую ночь къ намъ приходили сыщики изъ Чеки, изъ сыскныхъ отдѣленій, изъ летучаго отряда по борьбѣ со шпіонажемъ. Все это стучалось въ дверь, шумѣло и требовало документовъ.
Агрономъ былъ тертый калачъ въ обращеніи съ этими товарищами. Онъ никого не впускалъ въ номеръ, пока не приходилъ кто-нибудь изъ служащихъ въ гостиницѣ. И сперва онъ требовалъ, чтобы агенты сыска показывали ему свое предписаніе. Получивъ предписаніе, агрономъ читалъ его вслухъ: — агенту такому-то поручается произвести и т. д....
— Теперь такъ много прохвостовъ развелось, — оправдывался агрономъ, — прикрываются тѣмъ, что они какъ будто бы изъ Чрезвычайки, а на самомъ дѣлѣ — сволочь какая-то. Спросишь документъ, — а документа нѣтъ. Я жъ человѣкъ казенный, съ важными порученіями, и деньги у меня могутъ быть большія.
Агенты слушали эти наивности и хлопали ушами.
Но изъ гостиницы насъ все-таки выставили.
Попался одинъ очень обидчивый комиссаръ. Слово — шантрапа, принятое имъ на собственный счетъ, вывело его изъ себя, и, въ свою очередь, онъ перешелъ противъ насъ въ наступленіе.
Чего только не было въ его рѣчи: контръ-революція, саботажъ, бѣлогвардейщина и т. д. Отъ волненія комиссаръ даже потерялъ букву ы... И тутъ же попросилъ насъ на слѣдующее утро очистить номеръ, подъ тѣмъ предлогомъ, что эта комната нужна для какой-то комиссіи.
Намъ ничего не осталось, какъ обратиться въ жилищный отдѣлъ. Находился онъ на Фундуклеевской, недалеко отъ Крещатика. Завѣдывалъ имъ коммунистъ, изъ мирныхъ. Когда мы пришли, въ комнатѣ никого посторонняго не было. Завѣдующій сидѣлъ передъ раскрытой конторской книгой и на большомъ бѣломъ листѣ хлопалъ казенной печатью, выводя такимъ образомъ колонны и разныя завитушки.
— Вамъ что, товарищи?
— Да, мы пріѣхали. Комнату намъ нужно.
— Удостовѣренія имѣете?
Мы показали.
Онъ оторвалъ отъ книги талончикъ, что-то написалъ на немъ, подписался, стукнулъ внизу печатью и подалъ.
— Вотъ, ступайте въ гостиницу рядомъ. Одна комната на двѣ недѣли для двоихъ.
Мы переѣхали. Номеръ былъ не особенно большой и не особенно чистый. Агрономъ устроился на кровати безъ тюфяка, съ одной пружинной сѣткой, а я предпочелъ занять возвышенное плато изъ двухъ столовъ.
Тутъ насъ обысками и провѣрками не тревожили, можетъ быть, оттого, что въ гостиницѣ жило много именитыхъ лицъ. Рядомъ черезъ стѣнку, помѣщались командиръ пѣхотной бригады и начальникъ тяжелаго дивизіона. Жили они дружно и, по вечерамъ, командиръ бригады подыгрывалъ на гармошкѣ, а начальникъ дивизіона пѣлъ:
Ночкой темной Да я боюся, Проводи меня, Маруся...
И оба вмѣстѣ:
Провожала — жалко стало, Проводила — позабыла....
Послѣ этого звенѣли рюмки, и слышался громкій жевъ и чавъ.
Къ военнымъ часто заходилъ высокій, сухой человѣкъ, съ какими-то паршами на лицѣ, всегда густо напудренный; къ гостиницѣ «паршивый» всегда подкатывалъ на лихачѣ. Мнѣ нѣсколько разъ пришлось встрѣтиться съ этимъ субъектомъ на лѣстницѣ. Его глаза, узкіе, сѣрые, горѣли страннымъ огнемъ — затаеннымъ, нездоровымъ, тлѣвшимъ гдѣ-то глубоко въ душевномъ подсознаніи.
Отвратительныя, красноватыя болячки, присохшіе отъ пудры струпья вызывали тошноту. Казалось, что, ни на что особенно не глядя, онъ видѣлъ все передъ собой. Однажды, спускаясь ему навстрѣчу, я полѣзъ въ карманъ за платкомъ. Невообразимо быстрымъ движеніемъ онъ схватился за револьверъ; увидѣвъ платокъ, онъ такъ же быстро опустилъ руку.