— Одинъ изъ главныхъ въ Чекѣ, — шопотомъ объяснилъ швейцаръ, — изъ тѣхъ, что обвиняемыхъ допрашиваетъ. Въ народѣ кажутъ — жестоко допрашиваетъ: кипяткомъ шпаритъ, пальцы выкручиваетъ, кожу сдираетъ. Каждый вечеръ уходитъ на работу, въ домѣ Бродскаго. Которые вокругъ живутъ — что ночь, крики слышатъ.
И этотъ трусливый чекистъ, съ глазами садиста, любилъ самыя сентиментальныя вирши. Тренькая на балалайкѣ, онъ съ чувствомъ выводилъ:
И никто изъ друзей моихъ вѣрныхъ Не заплачетъ надъ гробомъ моимъ....
Только ты, моя дорогая, Ты заплачешь надъ гробомъ моимъ....
Кромѣ этихъ лицъ, въ гостиницѣ жили матросы и другая большевистская знать.
Вскорѣ послѣ переѣзда ко мнѣ зашелъ Картъ.
— Говорилъ я съ сестрой относительно васъ, а она — съ профессоромъ. Дѣло такое, что перевязокъ и лекарствъ не хватаетъ для красной арміи, такъ что для частныхъ лицъ совсѣмъ ничего не остается. Потомъ, все время идетъ эвакуація — никто изъ врачей не увѣренъ въ своемъ мѣстѣ. Васъ могутъ прооперировать, а потомъ бросить на произволъ судьбы.
Я не зналъ, что дѣлать.
Вмѣшался агрономъ.
— Подождите-ка лучше, пока обстоятельства не перемѣнятся.
Дѣла большевиковъ идутъ неважно. Подъ нашимъ балкономъ проходитъ военный телефонъ; какъ мы переѣхали, проводовъ было множество, а теперь, что ни день, сматываютъ двѣ-три линіи.
Это была правда: съ каждымъ днемъ сѣть проволокъ на нашемъ домѣ становилась рѣже.
Я рѣшилъ заняться болтами и машинкой.
— Какое учрежденіе вамъ нужно, никто не скажетъ, потому что никто не знаетъ, — разсуждалъ агрономъ, идя со мной по Крещатику, — ни Марксъ, ни Энгельсъ, ни самъ Ленинъ. Развѣ только спекулянты. Но они своихъ секретовъ никому не открываютъ. Я же думаю, что лучше всего начать съ тѣхъ канцелярій, гдѣ частица «жел», т. е. желѣзо встрѣчается.
И мы вошли въ подъѣздъ большого, роскошнаго дома, съ матерчатымъ плакатомъ подъ нижнимъ балкономъ: Завкомжелтрестъ.
Мы поднялись на третій этажъ и вошли въ дверь, на которой было написано: — просятъ говорить ясно, коротко и точно.
— Вотъ сюда значитъ, — сказалъ агрономъ.
Большая комната, гдѣ мы очутились, была перегорожена барьеромъ на двѣ половины. Въ ближней — стайкой, какъ пескари въ рѣчкѣ, толкались просители; во второй, — на подобіе налимовъ подъ корягами, сидѣли сонные, млѣвшіе отъ жары служащіе. Похожая на щуку, высокая, сухая женщина въ черномъ халатѣ поверхъ платья и въ пенснэ на носу ходила у барьера, рылась въ папкахъ и допрашивала посѣтителей. Увидѣвъ насъ, она раскрыла щучій ротъ и строго спросила:
— По какому дѣлу?
— Да я за болтами, — и смиренно протянулъ ей бумагу.
Она прочла бумагу, положила ее на столъ и опять занялась своими папками. Мы отошли въ сторону. Минутъ черезъ десять откуда-то изнутри вышелъ мужчина среднихъ лѣтъ въ сѣромъ англійскомъ костюмѣ и дорогихъ желтыхъ ботинкахъ.
— Много народу сегодня? — спросилъ онъ у женщины въ халатѣ.
— Человѣкъ двадцать.
Мужчина въ ботинкахъ прошелъ по комнатѣ, посмотрѣлъ въ ву окно и снова вышелъ.
— Бывшій сахарозаводчикъ, инженеръ, — шепнулъ мнѣ агрономъ.
Наступило молчаніе; шелестѣла бумага; просители маялись и съ ненавистью глядѣли на женщину-щуку.
— Товарищъ, — не вытерпѣлъ проситель ремесленнаго вида, — какъ бы мнѣ на счетъ желѣза для кузни. Третій день хожу....
Женщина метнула подоломъ, какъ плавниками, и подплыла ближе къ барьеру.
— А гдѣ ваше прошеніе?
— Да я его уже отдалъ вамъ, и словесно, кромѣ того, докладалъ. Забыли, можетъ....
— А вы бы напомнили. Только что завѣдующій былъ здѣсь...
— Онъ не сюда обращается, товарищъ Кнопка, — проснулся одинъ изъ налимовъ, — раздача желѣза городскимъ рабочимъ производится этажомъ выше.
— Вы слышите? — спросила Кнопка.
— Да, я ужъ былъ тамъ; оттуда меня сюда послали.
— Мы ничего не можемъ; у насъ отпускъ только иногороднимъ. Спуститесь этажомъ ниже.
— И тамъ я былъ; у насъ, говорятъ, такого желѣза нѣтъ. А дѣло спѣшное — надо лошадей ковать.