— Мнѣ ужъ безъ карточекъ дайте, пожалуйста, — попросилъ мой спутникъ. — Не взять-ли еще бутылку вина, — думалъ онъ вслухъ, глядя на бутылку сотерна, пока продавщица отвѣшивала какао, — люблю виноградный сокъ, особенно, если онъ хорошій.
— Вино все на учетѣ, публикѣ отпускаемъ только удѣльное и то по докторскимъ свидѣтельствамъ, для больныхъ.
— Кто-жъ пьетъ-то другія вина?
— Народные комиссары. Ваковскому каждый день берутъ пять-шесть бутылокъ шампанскаго и дорогихъ винъ, не считая икры, балыка и другихъ деликатесовъ. Другіе комиссары предпочитаютъ коньякъ, водки, ромъ. Наверху пьянство поголовное идетъ. А особенно чекисты; фирму заставили для нихъ чистый спиртъ держать.
— Чека больше насчетъ кокаина, — замѣтилъ мой спутникъ.
— Все тамъ — и спиртъ, и вино, и кокаинъ, — отвѣтила продавщица.
— Воображаю, что они творятъ подъ такими парами.
Продавщица махнула рукой.
— Только на однихъ Липкахъ семь чрезвычаекъ. Всѣ биткомъ набиты... Пытаютъ, убиваютъ и нисколько не стѣсняются. Въ анатомическомъ театрѣ полѣнницы изъ труповъ сложены...
— Ну, будьте здоровы, — попрощался агрономъ, — всякаго благополучія.
На улицѣ мы оба остановились передъ зеркальной витриной.
Тамъ, за толстымъ стекломъ былъ выставленъ портретъ Троцкаго въ натуральную величину. Волосы и глаза художникъ сдѣлалъ ему красными. Были и другіе: Ленинъ, Раковскій, Затонскій, но доминировалъ Троцкій. Ленинъ, съ монгольскимъ лицомъ казался слѣпымъ.
Раковскій съ бритой, пухлой физіономіей, выглядѣлъ шуллеромъ.
— Хорошая семейка, — сказалъ послѣ минуты молчанія агрономъ, — Ленинъ видитъ и не видитъ, и нижняя губа у него вотъ-вотъ отвиснетъ, какъ у настоящаго ramoli; съ Раковскимъ, конечно, играть въ карты не слѣдуетъ; но отвратительнѣе всѣхъ вотъ этотъ, — и онъ глазами указалъ на Троцкаго, — а, какъ бы то ни было, они правятъ Россіей...
Я глядѣлъ на острую, хищную, жестокую и трусливую морду Троцкаго и думалъ, что скажетъ о всѣхъ нихъ исторія черезъ двѣсти-триста лѣтъ.
Глава XI. Кіевскія прелести.
Мы пообѣдали въ небольшой кондитерской и прошли въ Купеческій садъ.
До насъ ясно долетала артиллерійская стрѣльба.
— Съ двухъ сторонъ — съ одной Деникинъ напираетъ, съ другой Петлюра, — прислушался агрономъ, — придется, видно, большевикамъ Кіевъ бросить. Недаромъ они суетятся.
На Днѣпрѣ стояло много пароходовъ, старыхъ, ободранныхъ, но кое-какъ еще двигавшихся. По Александровскому спуску къ пристанямъ тарахтѣли ломовики, перевозя ящики, станки, какія-то кипы, наконечники для шрапнелей.
— Надо и мнѣ алямезониться, не могу семьи покинуть, — сказалъ агрономъ, — пойдемъ завтра за вашей машинкой; ее вамъ, конечно, не отдадутъ. Потомъ сходимъ въ Цикъ, за сѣменами; ихъ мнѣ тоже, какъ своихъ ушей, не видать, значитъ, и валандаться тутъ нечего.
Мы посидѣли, потомъ искупались въ Днѣпрѣ и отправились къ себѣ.
На слѣдующее утро я направился въ Исполкомъ, въ отдѣлъ по возврату задержанныхъ вещей. Помѣщался Исполкомъ въ Grand Hôtel’s. Нѣсколько красноармейцевъ съ винтовками дежурили у входа, другіе лѣниво слонялись по громаднымъ корридорамъ гостиницы. Я долго путешествовалъ съ этажа на этажъ, изъ одной комнаты въ другую. Наконецъ, все-таки, удалось найти то, что мнѣ было нужно.
Отдѣленіе занимало двѣ большихъ комнаты. За столами сидѣло штукъ десять дѣвицъ разной масти. Однѣ щелкали на машинкѣ, другія разбирались въ ворохахъ бумагъ, а большинство ничего не ву дѣлало. Въ открытыя окна иногда влеталъ полновѣсный гулъ далекой мортиры; въ тонъ ему тихо отзывались оконныя стекла. Въ первой комнатѣ, посрединѣ стоялъ большой деревянный ящикъ.
Около него возился молодой рыжій человѣкъ съ веснушками на лицѣ и на пальцахъ — онъ укладывалъ дѣла. Другой, чуть постарше, съ револьверомъ на поясѣ, очень похожій на приказчика изъ магазина готоваго платья, распоряжался упаковкой. Это былъ, очевидно, шефъ. На отворотѣ его пиджака блестѣла пентаграмма съ краснымъ ободкомъ.
Когда я вошелъ, всѣ головы повернулись ко мнѣ.
— Вамъ что, товарищъ? — спросилъ рыжій.
Я далъ ему бумагу. Онъ просмотрѣлъ ее и передалъ шефу.
— Какую машинку ищетъ этотъ типъ? — спросилъ шефъ у подчиненнаго, не обращаясь ко мнѣ.
Всѣ дѣвицы насторожились. По высокомѣрному выраженію шефскаго лица было видно, что меня хотятъ унизить, и сдѣлать это такъ, чтобы это видѣли и другіе. Въ этотъ моментъ дунулъ вѣтерокъ. Близко, ясно, четко рванула мортира. Задрожали стекла, гдѣ-то шелохнулась бумага. Донесся шопотъ: Струкъ... Лицо шефа посѣрѣло; онъ вздрогнулъ, потомъ замеръ; невольнымъ движеніемъ рука закрыла пентаграмму. Всѣ это замѣтили. Шефъ поймалъ мой взглядъ. Въ его глазахъ блеснули страхъ и ненависть.