Ничего больше не спрашивая, онъ торопливо написалъ что-то на бумагѣ и передалъ ее рыжему. Рыжій — мнѣ. Я прочиталъ:
возврату не подлежитъ...
— Ну, какъ ваши дѣла? — спросилъ поджидавшій меня на улицѣ агрономъ. Я ему разсказалъ.
— Ну, а теперь идемъ въ Цикъ. Боюсь, не уѣхалъ-ли онъ уже?
Поднимаясь врерхъ, къ дворцу, агрономъ философствовалъ:
— Люблю эту часть города. Нигдѣ не видалъ столько особняковъ вмѣстѣ, какъ здѣсь. Посмотрите на эту роскошь: какой мраморъ, какіе подъѣзды — и прямо на улицу. Строили люди, увѣренные въ будущемъ. Они не прятались за толстѣйшими рѣшетками и крѣпчайшими стѣнами. Эта увѣренность была ихъ слабостью. Новая власть не увѣрена въ себѣ, она этимъ сильна. Не такъ-ли?
У одного особняка мы увидѣли красноармейца, который сидѣлъ на креслѣ, обитомъ блѣдной, палевой матеріей. Красноармеецъ ву дергалъ ремешокъ винтовки и напѣвалъ:
Вздумалъ Терешка жениться, Тетка Матрена бранится....
— Людовикъ XV, — сказалъ агрономъ, посмотрѣвъ на кресло; и пройдя, добавилъ въ полъ-голоса: — это домъ Бродскаго, теперь здѣсь чрезвычайка.
По троттуару, вдоль бывшаго генералъ-губернаторскаго дворца, ходили вооруженные чекисты. Сверху, надъ входомъ, была вывѣска: Всеукраинская Чрезвычайная комиссія. Стрѣльба здѣсь была слышна особенно отчетливо; и, сойдясь, чекисты тихо говорили между собой.
Мы миновали еще нѣсколько улицъ и очутились на площади;
за каменной стѣной, въ глубинѣ большого двора показалось длинное зданіе.
— Дворецъ Маріи Ѳеодоровны, — сказалъ агрономъ, — теперь тутъ помѣщается Цикъ.
Мы пришли къ главному подъѣзду. Насъ остановили. Мой спутникъ показалъ свои грамоты; ихъ посмотрѣли, а потомъ махнули рукой: — проходите.
Мы вошли въ вестибюль. Направо и налѣво шли корридоры;
прямо — поднималась лѣстница. Недалеко отъ входа на одной изъ дверей было написано: Справки и разъясненія. Мы постучались, отвѣта не было. Я дернулъ ручку: дверь раскрылась.
За небольшимъ письменнымъ столомъ другъ противъ друга стояли двѣ женщины — служащая и просительница. На нашъ приходъ онѣ не обратили вниманія.
— Вы поздно пришли, madame, — говорила служащая — пожилая женщина, въ бѣлыхъ туфляхъ на босую ногу, — мы вчера отъ чрезвычайной комиссіи получили бумагу, что вашъ сынъ, гимназистъ ІУ класса, Власій Прокопюкъ, разстрѣлянъ.
— За что, за что?
— За то, что онъ на базарѣ назвалъ Ваковскаго жидомъ.
Въ Цикѣ агрономъ получилъ отказъ.
Мы вышли и пошли къ Цѣпному мосту. Увидѣвъ камень надъ обрывомъ, мой спутникъ сѣлъ.
— Посидимъ, я чего-то усталъ. Фатальный день сегодня.
Онъ снялъ шляпу, наклонился и сорваль травинку. Я сѣлъ ву около. Внизу виднѣлась полоса Днѣпра. За нимъ, до самаго горизонта стлалась равнкна Черниговщины. Агрономъ казался разстроеннымъ. Мнѣ тоже было не по себѣ. Мы долго молчали. И на душѣ было темно и смутно. А агрономъ вдругъ заговорилъ:
— Этотъ край преисполненъ не только исторіи, но и поэзіи.
Поэзія проникаетъ здѣсь всю жизнь. Какія тутъ даютъ имена, вы только послушайте: Крещатикъ, Дарница, Пуща Водица, Вышгородъ, Боярка... А тамъ дальше — Божедаровка, Гуляй-Поле... Въ этихъ названіяхъ и жизнь, и любовь... А самъ Кіевъ? Вѣдь это вѣщій Олегъ, святая Ольга, крещеніе Руси, Владиміръ съ дружикой, Ярославъ Мудрый. Кіевъ — это не какой-нибудь, родства не помнящій, или дорвавшійся до власти выскочка, убивающій ребенка за одно слово. Кіевъ — это старый Рюриковичъ, это — Лавра, это народная святыня...
И долго еще говорилъ агрономъ.
И отъ его словъ въ душѣ что-то дрогнуло. Дрогнуло и зазвенѣло. Тихо, какъ чуть задѣтый хрусталь. Печаль, тоска, или высшая радость — нельзя было понять. Но свѣтлое и чистое, какъ роса на зарѣ. И встревоженныя чувства взметнулись и обняли пространства — видимыя и невидимыя, со всѣмъ, что есть живого въ нихъ, со всѣми радостями и скорбями его.
И изъ далекаго прошлаго донеслись слова глубокой тоски за родную землю: