— Я трус? — воскликнул Сережка, и горло его перехватило от жгучей обиды. — Это я трус? Да я, если ты хочешь знать, пол-литра могу сразу выпить!..
— Вот потешил, — презрительно усмехнулся Заливин. — Сразу пол-литра — и до свиданья, мама, не горюй!
— А ну, цыц! — сказал Денискин и протянул Сережке пачку дешевеньких сигарет. — Пьешь, пьешь, — добавил он снисходительно. — Закуривай.
Сережка в своей жизни не выкурил ни одной папироски, но в такой момент отказаться было нельзя.
Полумрак подъезда спасал Сережку: чуть отвернувшись, он мог делать вид, что затягивается, хотя на самом деле, подержав дым во рту, он узенькой струйкой медленно выпускал его, всеми силами стараясь удержаться от распиравшего его кашля.
Первым нарушил молчание Пузан:
— Ну, Петюня, решай!
Денискин не ответил. Он сосредоточенно дымил, изредка бросал отрывистый и колючий взгляд то на Сережку, то на Бориса, то на Генку. Загасив сигарету о подошву сапога, он сказал, обращаясь к Сережке:
— Слушай, давай старый год вместе проводим, а?
— Старый? — переспросил Сережка. — Верно, старый — с вами, а к Новому домой успею. Давай!
— Тогда выкладывай! — Денискин требовательно протянул руку.
— Чего? — не понял Сережка.
— Червонцы, ясно? Каждый вносит свой пай.
Сережка заколебался.
— Эх ты, — укоризненно сказал Денискин. — Вот видишь, как до денег, так — в кусты. — И вдруг он перешел на полушепот. Ребята придвинулись к нему, обступив тесным кольцом. — Ладно, Сережку от пая мы освобождаем. Свои монеты он нам просто дает взаймы, а потом — касса будет. В общем, Сережа, не горюй, деньги сполна получишь. Голосую. Против нет? А воздержавшихся? Ясно. Вот видишь, какая у нас демократия. Гони, Серега, монету.
— Ребята, а как же… я домой? — Сережка говорил растерянно, позабыв, как он пыжился еще минуту назад.
Все снова прыснули. Сережка замолчал.
— Эх ты, дурья голова, — сказал Денискин. — С тобой как с человеком, а тебе еще соску сосать.
И отвернулся.
Сережка облизал губы и хрипловатым шепотом проговорил:
— Хорошо, идем.
…В грязной забегаловке было почти пусто. Обычно наполненная многоголосым пьяным шумом, который то и дело с густыми клубами пара выплывал на улицу, эта тесная комнатушка сегодня выглядела особенно неприветливой. Ребята разместились у самого дальнего угла стойки, и Денискин уверенно потребовал у буфетчицы черного хлеба, соленых огурцов и пять пустых стаканов.
«Не даст, ни за что не даст», — испуганно подумал Сережка, но толстая буфетчица с красным лицом и выцветшими бровями поставила на стойку граненые стаканы и пошла выполнять заказ.
Денискин честно разделил принесенную бутылку водки на пять равных частей и, звонко чокнувшись со всеми, сказал многозначительно:
— За фарт!
Сережка никогда не думал, что так трудно заставить себя опрокинуть в рот эту прозрачную жидкость. Но, боясь новых насмешек, он зажмурил глаза и выпил все до дна. И вдруг лица ребят, потолок, буфетная стойка качнулись и поплыли перед глазами. Потом застыли опять на своих местах. Стало весело и жарко.
Тыча вилкой в ускользавший огурец, Сережка сказал хвастливо:
— Во! А ты говорил — не пью!..
Много позже Сережка с трудом припоминал, как Денискин что-то говорил ему на ухо и он ему что-то отвечал, как потом они все вместе о чем-то спорили, соглашались, опять спорили, как он лихо расплачивался дядиной пятеркой, уже не боясь ни буфетчицы, ни черта, ни дьявола…
И опять раскачивались на ветру фонари, и от танцующих по мостовой желтых пятен улица стала похожей на карусель. Сережка шел, не разбирая дороги, вслед за Денискиным и остальными. Первая хмельная волна прошла. Стало ясно все, что сейчас должно произойти. Ему хотелось остановиться и закричать: «Стойте!», но он не остановился и не закричал.
«Что я делаю? Что я делаю»? — стучало в висках, и в ответ словно слышался ехидный голос Денискина: «Говорят, трус ты большой?»
«Я им покажу — трус! Кто трус? Я трус? Мы еще увидим, кто трус!» — Сережка про себя с кем-то спорил, обижался, настаивал, убеждал, даже клялся и плакал, но все шел и шел — так долго, так далеко, будто на край света…
Улица кончилась. Дальше был пустырь с рытвинами и ямами. Все занесло снегом, ничего не было видно, только впереди далеко переливалась цепочка огней.
Порывистый ветер, подымая снежную крупу, бил в лицо…
По пустырю почти никто не ходил, особенно зимой, но очень нетерпеливые изредка пересекали его, чтобы сократить путь до трамвайной остановки: поселок вырос, а довести до него линию трамвая еще не успели.