Потом друзья упрекнули меня: по неписаным правилам адвокатской этики нельзя защищать одного, «топя» другого. Иначе говоря, спасай Березкина, но не бросай тень на сторожа.
Ясное дело, обвинять я не вправе — не мое это дело, не мой долг. Когда я вижу, к примеру, адвоката, который от имени потерпевшего требует для виновного суровой кары, мне стыдно за своего коллегу: обвинители найдутся и без него, негоже ему браться за чужую роль.
Но, предлагая проверить различные версии, я никого не обвиняю. Я только хочу добраться до истины. И показать, что версия, казавшаяся следователю самой реальной, не более вероятна, чем много других.
Вот почему я сказал тогда судьям:
— Против сторожа улик собрано не меньше, чем против Березкина. Почему из числа заподозренных исключена, к примеру, Артемова? А главное, где медальоны? Надо искать.
С этим суд согласился. Дело отправили на доследование, а Березкина освободили из-под стражи: суд не осмелился держать его в предварительном заключении при столь сомнительных уликах.
Мы вышли на улицу: Березкин в обнимку с Таманским и я рядом с ними, радующийся их дружбе, их вере друг в друга.
Березкин сухо пожал мою руку:
— Возможно, я пересмотрю свое отношение к вашей науке…
В метро, возвращаясь с процесса, я увидел прокурора. Подошел.
— Поздравляю с успехом, — сказал прокурор. — Хотя у меня нет ни малейших сомнений: украл медальоны Березкин.
— Вы располагаете дополнительными уликами?
— Вам мало тех, что есть? Допустим, найдется еще две, три, пять, — где гарантия, что защита не скажет: подавай десять?
— Дело не в количестве, — напомнил я, — а в том, замкнулась ли цепь…
Он горячо возразил:
— Да, любая улика против Березкина кажется случайной, но разве, взятые вместе, они не впечатляют? Не может же быть столько случайностей сразу… И потом — есть еще профессиональное чутье. Интуиция, основанная на опыте.
Я верю в опыт. В интуицию — тоже. Без нее следователь не творец, а ремесленник. Да и только ли следователь?
Но я очень боюсь, когда интуиция подменяет улики, когда вместо того, чтобы представить неопровержимые доказательства, ссылаются на чутье, проницательность, уверенность, опыт — на эти прекрасные качества, о которых вспоминают как раз тогда, когда не хватает серьезных улик.
— Знаете, мне вас жаль, — сказал прокурор. — Улики уликами, но защищать такого неприятного человека!.. Нелегкое бремя, да?..
Да, нелегкое — что верно, то верно. Но упаси боже, если в суде эмоции возобладают над разумом. Сколько их, милых и обаятельных, совершает тяжкие преступления! Неужто манера держаться, умение «подать себя» избавит их от заслуженной кары? И напротив: несимпатичный, недобрый, плохой человек — неужто он будет наказан без доказательств?..
Возможно, что Березкин — преступник. Очень вероятно, не спорю. Но — вероятно! А осудить можно, если — бесспорно. Только тогда…
Следствие не теряло надежды. Тучи сгущались над головой сторожа.
Еще при первом обыске у него нашли икону из коллекции Таманского. И уникальный самоварчик ручной работы, которому, как сказал эксперт, место в хорошем музее. Отец Таманского подобрал его во время войны под обломками какого-то дома, «вылечил», а потом зашвырнул в чулан: самовары были не по его части и мода на них тогда еще не пришла. Сын не вел счета отцовскому добру: даже не заметил, как исчезла икона, пропал самовар. Сторож повинился: подарила ему эти реликвии втайне от мужа Ольга Петровна, жена Таманского-младшего. Соблазн был велик, отказать сил не нашлось. Зато Ольга Петровна отрицала все это начисто — с возмущением неподдельным.
Ну, правда, с чего бы вдруг ей, пока была женою Таманского, тайком дарить сторожу такие богатства? А уж коли подарила, зачем отрицать?
Но раз сторож, от которого не было ни тайн, ни запретов, мог тайком взять икону и самовар, что мешало ему чуть погодя прихватить еще медальоны?
Ничто не мешало. Только довод ли это, чтобы его осудить?
Часами говорили между собой Таманский и Березкин об этой злосчастной истории: вспоминали мельчайшие детали, спорили — кто?! И вдруг Березкин даже вскрикнул от неожиданности: