Только сейчас весна настигла его, хотя он уже встречался с ней там, в полях и на берегу реки.
— Я не стану есть, — прервал Рыжик тягостное молчание.
— Ну, значит, сыт.
— Еще бы не сыт. Бежал через лесочек, пожевал дубовый листочек. Все вкусней мучной похлебки.
Робкая шутка Рыжика разрушила преграду, и ощущение близости, внезапно нахлынувшее на них, было подобно дереву, гнущемуся под тяжестью плодов: стоит только протянуть руку…
Их голоса встречались и переплетались в воздухе; казалось, при столкновениях они цепляются друг за друга и увлекают их обоих в угол комнаты, тот угол, где Рыжик всегда спал один, с тех пор как поселился здесь, — он уж и сам не помнил, когда это было.
Внезапная мысль о старике снова сковала его. Он уже раскаивался в этой игре.
— Я пойду пройдусь…
Он направился к двери — только бы не обернуться, только бы не обернуться, иначе он кинется к Мариане, обхватит руками ее голову и прямо в губы прокричит ей о том, что наконец-то он встретил ее, что она для него как рассвет в эту темную, тревожную ночь… Ночь была душной и горячей, луна лениво кувыркалась в волнах Тежо.
Он сделал шаг, другой, — ему казалось, что он сам себя толкает в спину.
— Мне страшно будет одной. — Голос Марианы, глухой и нежный, вновь рассеял возникшее было отчуждение.
— Да я далеко не уйду, — пробормотал Рыжик. Он надеялся, что ветер с реки уймет его волнение. — Вы ложитесь.
Не оборачиваясь, он почувствовал, что Мариана встала, обуреваемая тем же смятением. Нары скрыты перегородкой, но дверь распахнута, и ночь-сообщница выжидает, когда же наконец ей подадут знак.
Рыжик вышел и стал спускаться к оврагу. Он силой заставлял себя идти. Чьи-то шаги за его спиной потревожили нежную кожу тишины, но он упрямо сказал: «Иди спать!» Сказал так тихо, что никто его не услышал.
И тогда он обернулся. Вовсе не потому, что испугался, — с нынешнего дня никто ему не страшен. Он обернулся, чтобы подхватить упавшую в его объятия весну и положить ее на постель из лунного света — вон как блещет луна из-под ивовых ветвей!
«Это ведь так просто, проще простого», — говорил он себе, хотя сердце его сжималось при мысли о дядюшке Жоане.
Это было просто, проще простого, вроде скрытого здесь, неподалеку, таинственного соловьиного гнезда, — ведь и соловьям надо где-то хорониться от бурь.
Глава одиннадцатая
Прозвище, которое не прижилось
Она вдруг вспомнила, как хорошо он умеет свистеть, и созналась, что давно прозвала его про себя Соловьем.
Потом о чем-то подумала и рассмеялась. Она смеялась беззвучно, пряча лицо у него на груди: вдруг кто услышит на реке либо в доме, а старика грех тревожить — такое горе на него свалилось.
— Знаешь, я сейчас подумала: ты и вправду мой соловушка…
— Ты уж мне про это говорила. — Рыжик пошевелился, и лунный зайчик скользнул по его уху.
— Да нет, я на твои волосы поглядела и подумала, что ты похож на красного соловья. Ведь где-нибудь, верно, водятся красные соловьи?
Он не отвечал. Ее сравнение не показалось ему нелепым, нет, оно даже польстило ему. Он обернулся и смотрел на Тежо, крепко обхватив руками голову Марианы. Пальцы у него дрожали от напряжения, словно он схватил и держал в руках вселенную.
Орешек
Глава первая
Чем пахнет ревность
«Орешек» — так она впервые назвала его в ту ночь, когда Добрый Мул возвратился домой в непривычно угрюмом настроении: похоже было, что он наконец догадался, что его обманывают.
Появившись, старик пробурчал: «Добрый вечер!» — и поспешно прошел в дом. Он не мог смотреть на них, его так и подмывало схватить плетку и вышвырнуть их обоих за дверь. И вот тогда Мариана прошептала Рыжику:
— Ах ты мой Орешек, Орешек мой зелененький! — Она улыбалась ему, хватала его за руки, вызывающе, бесстыдно, словно напрашивалась, чтоб старик застал их на месте преступления. На левой щеке у нее играла озорная ямочка — то ли от счастья, то ли от удовлетворенного чувства мести за долгие безлюбые годы.
Рыжику вдруг пришло в голову, что не зря, верно, она дала ему это прозвище, — зеленый, мол, новичок. И он сразу сник.
Голос старика окликнул их — пора спать!
Мариана влепила парню поцелуй, еще раз схватила его за руку и прошлась перед ним, взметнув юбками, как раньше, когда мужчины со всей округи сбегались в таверну, чтобы пялить на нее глаза. Она готова была кричать всем про их свидания в овраге, она гордилась ими с каким-то непонятным упоением, отчаянно, бесстрашно. И это было не по сердцу Сидро — он был привязан к старику; ни к кому прежде он не был так привязан.