— Суметь-то сумею, да только боюсь, как бы она своими подковами на всю Лезирию шума не наделала.
Арренега изобразил на своем лице презрение.
— Ну на том и покончим. Я пойду один, и нынче же. А то луна объявится, тогда пиши пропало. Ступай-ка ко мне домой и жди меня.
Они направились к выходу. Проходя мимо стойки, Жеронимо перемигнулся с девушкой. Она улыбнулась ему. На улице он протянул Сидро табаку на самокрутку.
— Помрет старик — таверна моя будет. Он и не подозревает, что дочка-то уже того… Теперь, кроме меня, податься ей некуда.
Они шли по дороге, ведущей к Панкасу. Ноги тонули в мягкой пыли. Сидро очень хотелось вернуться назад, но он не решался оставить товарища. Ему было страшно. Кровь толчками стучала у него в висках.
Арренега продолжал разглагольствовать:
— Ей и пятнадцати тогда еще не было… Расскажи она старику про это дело — даже святой Антоний не избавил бы меня от каталажки. Упекли бы года на четыре, а то и на все пять. Как раз я столько в солдатах пробыл. Закурим?
— Нет, и так все во рту пересохло.
— У меня тоже.
— Это у меня от страха, — признался Алсидес уныло.
— А у меня, верно, от храбрости. — Арренега криво усмехнулся. — Вот что, парень, топай-ка назад. Ежели мать обо мне спросит, скажи, мол, скоро ворочусь. Она поймет. Бывает, что и поплачет старуха, а все понимает. Не по сердцу ей моя жизнь.
— А тебя ловили?
— Ни разу. Я под счастливой звездой родился. Вот выгорит дело — будет тебе одежа. Потом сосчитаемся.
Алсидес едва поспевал за приятелем. Тот все убыстрял и убыстрял шаги, и Алсидес почти бежал, чтоб не отстать.
— Еще далеко?
— Заткнись. Дальше за мной не ходи. Вроде все идет как по маслу. Но ежели я свистну, беги что есть духу домой и скажи матери, так, мол, и так, сыночек попался.
— А сейчас что мне делать?
— Зажми страх в кулаке и стой здесь. Молиться умеешь? Ну вот и молись,
Немые крики
Странно, но я почему-то ни разу не обратил на нее внимания. Пожалуй, это объясняется тем, что я просто терял к нему интерес, едва он переставал рассказывать мне о своей жизни. Мне претило его наивное самодовольство недалекого человека, привыкшего думать, что никто не остановит его на полпути, претила навязчивость, с которой он повествовал всем новичкам (и каждый раз все с новыми подробностями) о том, как он убил заводского управляющего. Рассказывая эту историю, Сидро ужас как бахвалился, но глаза его избегали взгляда собеседника. «Тут я и влепил ему пулю промеж глаз, да…». И Сидро затягивал песню, которую тогда пели все в Тулузе, словно отгоняя зловещее, назойливое воспоминание о той минуте, когда он разрядил свой пистолет в голову другого человека.
Может быть, поэтому, а может быть, оттого, что у меня оставалось слишком мало времени и я не мог без конца размышлять об участи людей подобного сорта, но, повторяю, я ни разу не заметил этой его особенности, из-за которой он упорно отказывался мыться вместе с другими заключенными. Помнится, я решил, что он получил на войне какое-то увечье и хочет скрыть его от всех. Это предположение удовлетворило меня, и я больше не обращал внимания, на то, что Сидро не моется вместе со всеми.
Однажды вечером, разувшись (надо было каким-то образом беречь жалкие опорки, именуемые обувью), я неслышно вошел в умывалку и, щурясь от более яркого, чем в камере, света, вдруг разглядел, что Сидро татуирован: татуировка захватывала почти всю его спину от плеча до плеча. Он увидал меня и, вздрогнув, как от удара, круто повернулся и прижался спиной к стене, еще не сознавая, что он сейчас сделает: руки у него дрожали от желания броситься на меня, а на губах блуждала жалкая, боязливая улыбка.
— Мойся, мойся, — проговорил я с напускным безразличием. — Или, может, ты меня стесняешься? С чего бы это?
— Не хотел я, чтоб сеньор увидал, как меня этот тип из Севильи изукрасил…
— Ну, меня татуировкой не удивишь. Бывают даже очень искусные. И твоя вроде отлично сделана… — мягко настаивал я.
— Не покажу. Добро бы я сам напросился, так ведь нет…
Руки его больше не дрожали, он стоял свободно, но все так же, не отходя от стены.
Немного погодя он заговорил снова:
— В тот день пришлось мне расстрелять одного пленного, все тело у него было сплошь в татуировке, будто марками обклеено, ребят наших это очень позабавило. Тут этот парень из Севильи и похвались: мол, он может наколоть не хуже — кто хочет? А незадолго до того мы с этим парнем девчонку одну не поделили, — я-то обиды не помнил, да и схватились мы с ним тогда не по злобе, а больше так, от скуки. И вот ведь простота-то моя — вечно я с ней впросак попадаю, — возьми да и попроси я его наколоть мне на руке женщину. «Ладно, — это он мне, — только давай я тебе еще на спине имя твое наколю». Я, дурак, и согласись. Не один день он со мной возился — и что бы вы думали? Наколол мне на спине: «Шакал», а под этим еще череп изобразил.