У пруда всегда люди. Им здесь любо. Весной все слушают иволгу и соловья. Летом смотрят, как стаи карасей весело справляют свой свадебный обряд. Как и при Пушкине, сегодня этот «пруд под сенью ив густых — раздолье уток молодых». Тут паломники, особенно дети, угощают утят своими гостинцами — печеньем, пряниками, конфетами. Утята резво, наперегонки носятся по глади вод за угощеньем. Здесь всегда весело и радостно.
По вечерам раздаются серенады лягушек. Им вторят соловьиные рулады. А совсем недавно здесь поселилась — кто бы вы думали? — выдра! Чистые берега, свежая зелень, всегда ключевая вода, никаких охотников, купальщиков... Все это прельстило древнего насельника Сороти, и она перебралась сюда. Нравится ей здесь...
Как-то осенью выдра переводила свое потомство с верхней части пруда к нижней, к плотине. Дело было вечером, на усадьбе пустынно, только какой-то фотограф ходит и щелкает своим аппаратом. Шла выдра по дорожке, а ей навстречу фотограф. Приметив зверя, он бросился в густой куст чумизы, стал на колени и приготовился снимать. И что бы вы думали сделала выдра? Она оставила своих ребятишек, а сама бросилась к фотографу, дала ему лапкой по физиономии и зашипела: «А ну, давай отсюда подальше, не видишь разве, кто идет!»
Особенно интересна эта «книга» зимой, когда пруд скован льдом, запорошен снегом. Смотришь утром на снег и читаешь следы ночных гостей Михайловского. Вот беличьи следы, вот следы косого, который летел куда-то в сад, несомненно, поглодать спустившиеся от мороза к земле яблоневые ветви. А вот следы горностая, прибежавшего на водопой... Он живет под домом, где обычно летом останавливается Михаил Александрович Дудин. Там горностай выводит свое потомство — зверята возятся, пищат... Один раз они так перепугали писателя, что тот всю ночь заснуть не мог.
А это что за веревочка из кругленьких следов, прямая, как по линейке? Это следы старого «друга» Михайловского — Лисы Патрикеевны. Она ходила к вольеру полюбоваться петухом и утками, сидящими в клетках... Что она им напевала-выговаривала — об этом в старинной сказке хорошо рассказано.
А это что за кружево из маленьких точек? Это куда-то перебегала мышка-норушка — полёвка...
А вот и следы ночных похождений моего михайловского «кота ученого» — Василия, который переловил всех мышей в домике няни, амбаре — повсюду...
А вот и диво-дивное — огромные, прямо лошадиные следы! Они ведут к моей избе, к поленнице дров, к кустам смородины, к кормушке, где лежит зерно для пичуг. Это гулял здесь ночью лось. Он часто проходит по Михайловскому. Любит почесать пузо о штакетную ограду, попробовать ветви фруктовых деревьев...
Я люблю читать эту «книгу». Иной раз, по прочтении ее, то кормушку переставлю на другое место, то корму добавлю. А неподалеку от «Острова уединения» лесники наши поставили для лося стожок сена и лоток с зерном.
Когда вы идете по горбатому мостику и глядите на пруд, попробуйте сами почитать «книгу», о которой я вам поведал,— честное слово, жалеть не будете!
ЗА ОКНОМ МОЕЙ ХИЖИНЫ...
За окном моей хижины — стоит высокая старая ель. Ей уже больше полутораста лет. Так утверждают лесоводы, но я и сам вижу, какая она старая. В осенние дни на вершину ее часто садятся серые тучи, им хочется отдохнуть, прежде чем лететь дальше, на юг, вдогонку за птицами...
— Эй,— кричу я туче,— куда это ты, растрепа, плывешь?
Она долго молчит. Ее корежит мозглятина, трясет свирепый ветер, н я еле слышу хриплый шепот:
— Лечу туда, не зная куда...
— Ну и лети с богом! — ору я.
И туча исчезает.
А я вновь припадаю к окну, и гляжу, и гляжу на все, что делается в саду, у речки, за холмом, смотрю глазами усталого старого кота, А на вершину ели уже уселась другая туча...
За окном моей хижины стоит яблоня. Я сажал ее сорок лет тому назад. Саженцу было тогда лет семь-восемь. А теперь яблоне уже под пятьдесят, и она старая-старая.
Яблони быстрее старятся, чем люди. Когда дереву пятьдесят лет, это значит, что человеку за то же время стукнуло сто. «Такова природа вещей», как сказал когда-то старик Лукреций.
Месяц назад люди увели с яблони ее веселых, румяных ребятишек, и дерево стало нищим, убогим и еще более дряхлым...
Я давно приметил, что яблоневое дерево, расстающееся с яблоками, старается спрятать хоть одного своего детеныша, спасти его от жадных человеческих рук. Прячет дерево своего последыша, помогают ему все сучья, ветви, листья. Ловко прячут, сразу ни за что не найдешь!