И мы отправились за вожатым. Спустились в лощину и здесь увидели землянку, в которой жил наш грозный незнакомец со своей молодой женой и матерью-старухой. Подошли к ним. Поздоровались. Разговорились — откуда, как, что... Зашли в жилье. Хозяйки нас угостили печеной картошкой. Слово за слово — началась беседа. Оказалось, что неподалеку отсюда была их деревня, которой не стало. Я поведал о себе, о Пушкинском заповеднике, о поиске музейных ценностей, разграбленных фашистами, о находках последних дней в Острове, Пскове, Резекне, в окопах, блиндажах...
— Настя, — вдруг крикнул Николай, так звали хозяина землянки, — а ну покажи-ка директору, что мы с тобой здесь нашли!
Хозяйка прошла за холщовый полог, свисавший с потолка, вышла оттуда и поставила на стол передо мною небольшой бронзовый бюст. Я глянул и сразу же узнал эту вещь. Это был бюст Екатерины II из кабинета Пушкина в Михайловском, поставленный в 1911 году при открытии музея. Его подарил председатель Пушкинского дворянского комитета барон Розен из своего имения в селе Глубокое...
— А вот еще, — сказала хозяйка — и опять скрылась за пологом.
Она вынесла живописный портрет, написанный маслом на холсте. Подрамник был расколот, по краям холст был прошит не то шилом, не то гвоздями. Было ясно видно, что холсту, как говорится, здорово досталось.
Несмотря на жалкий вид холста, живопись его была громогласна и ярка. Это был портрет неизвестной женщины «бальзаковского» возраста, в парчовом платье голубого цвета с серебряной отделкой, какие носили знатные дамы в начале XIX века. На груди ее — бриллиантовое колье. На руках браслеты, кольца. Все в портрете говорило о богатстве, чванливости и властном характере.
— А это где ты нашел? — просил я Николая.
— Да все тут же, неподалеку, в одном из разбитых бункеров.
— Друг мой, — сказал я, обращаясь к хозяину землянки,— ты должен эти вещи сдать нам в заповедник!
— А еще куда же, — ответил он, — конечно вам!
Вдруг он вскочил и скрылся за занавеской. И оттуда раздался какой-то визг, словно кто-то наступил кошке на хвост! И появился Николай с гармошкой в руках. Он развел мехи, заиграл и лихо запел старинную псковскую ярмарочную песню:
— А гармонь-то где же ты нашел? — воскликнул я.
— А это у матушки моей спроси... Во время войны положила она сию дедову гармонь в большой котел и спрятала от немцев — закопала в огороде. А недавно выкопала! Чуток подкисла музыка, но голосит еще здорово. Вот послушай. — И он снова заиграл.
Я взял гармонь и стал рассматривать ее. Это была типичная «мужичья» гармошка — небольшая, крикливая, визгливая. Снаружи отделана серебряным орнаментом. У басовых клавиш я увидел выгравированную надпись: «Работали гармонь Тимофею Богданову за 35 рублей. Мастеръ В. Лосевъ и сынъ. Невская застава. Московская улица. Дом 11, въ С. Петербургъ, 1849».
Гармонь эту подарил лично мне сам хозяин. Было это в Михайловском, в июле 1945 года, на первом послевоенном Пушкинском празднике. Сегодня она — реликвия моего дома, одна из самых дорогих вещей его. Да и то сказать, вряд ли у кого на Псковщине есть еще деревенская гармонь, которой почти сто сорок лет!
СТАРАЯ СОСНА
На околице Михайловского, почти возле калитки, ведущей к усадьбе поэта, стоит старая-престарая сосна. Вероятно, это самое древнее дерево в здешних рощах. Она стояла здесь тогда, когда и Михайловского-то еще не было и ничего вообще не было. Не было ни Ганнибалов, ни Пушкиных... Ей, почитай, лет триста, а может, и больше.
Стоит старая сосна как маяк на берегу взморья. От нее все хорошо видно — окрестные поля, озера, холмы, нивы, деревни, и все, идущие по дорожке, обязательно останавливаются перед нею, и она своим «знакомым шумом» их приветствует...
Только эта сосна не просто древняя, огромная, красивая, не просто, как говорится, «чудесный памятник природы» — она живой памятник Великой Отечественной войны.
Когда в Михайловском были гитлеровцы, она оказалась на передовой линии фронта, который тянулся по берегу Сороти и вверх и вниз. Ее дряхлый, искалеченный ствол, сломанные сучья напоминают о том горьком времени. Следы войны стали теперь мало заметны, но обнаружить их можно. Память человеческая никогда не позволит стереть их полностью.