Отец Ларион крепко задумался, громко крякнул и только хотел закрыть «священную книгу», как дверь вдруг распахнулась и в комнату влетел Пушкин. Поп не успел положить книгу на место. Застигнутый врасплох, он покраснел как вареный рак.
— Всё любопытствуешь, отец Ларион?— усмехнулся Пушкин и, взяв со стола щипцы-съемцы, поднес их к носу попа.— А ты знаешь, что с любопытным случилось на балагане? А?
— Простите, сударь, я это не из любопытства, а от нескромности изображениев,— пролепетал отец Ларион,— к чему они? Ну, писание — оно писание и есть, вещь понятная — то есть мысли, сочинения разные, художества. А вот рисованы-то вы зачем, и в эдаком, извините, тревожном естестве? Извините меня, вы, значит, что ж, в нечистую силу верите?
— А то как же?— ответил Пушкин.— Есть бог, значит, есть и черти. Об этом ведь и в писании ясно сказано. Ты-то сам, отче Ларивоне, как, в какую силу больше веришь, в чистую или нечистую? Да ты не трясись и не крестись. Это и самому богу не очень-то ведомо. А знаешь, что такое нечистая сила? Сила эта — искушенье. Искушенье духовное и телесное, искушенье сердца и ума. Искушенье, которое заставляет человека думать, задачи решать, песни сочинять, книжки писать. Ведь вот ты пришел ко мне с крестом и молитвой, со святым делом. А какая сила стоит в сердце твоем — чистая или нечистая? По-моему, нечистая!— рявкнул Пушкин, ткнув пальцем в свои бумаги с нарисованными чертями. Черти забегали по бумаге.
Поп схватился за крест. Ноги его обмякли, и он чуть не повалился на стул.
— Ну, хватит!— крикнул Пушкин.— До чертиков дело еще дойдет, а пока что давай сюда...
В комнату внесли поднос. Пушкин пододвинул столик к окну, поставил стулья себе и гостю и пригласил к трапезе.
...Поп тянул вторую бутылку доморощенной. За кого и за что только не провозглашал Пушкин тостов! И за отцов-матерей, бабок-пупорезниц, за всех поящих, кормящих, милосердие творящих. За добрых людей во здравии и в болезнях и в нетях обретающихся. Потом стал возглашать многолетье полоненным, заключенным, затюремным, царской службой угнетенным...
Особую чару отец Ларион поднял за здравие покровителей храма своего — знатный род Ганнибалов и Пушкиных, за здравие своего возлюбленного кума Вениамина Петровича Ганнибала, по-дьяконски прокричав ему эдакое многолетие, что у Пушкина даже мурашки по коже пошли.
— Ну и труба иерихонская!— воскликнул он.
Когда уже поп был на последнем взводе, начались особо важные разговоры. Пушкин говорил о смысле жизни. Отец Ларион жаловался на свои убытки, на господ помещиков, которые неисправны в помощи священнослужителям, и что это потому, что все они аспиды и василиски.
Незаметно разговор перешел на божественное. Тут Пушкин словно вскочил на боевого коня, дав ему шпоры. Началась катавасия. Отец Ларион кричал, что это богохульство и канальство, что за такие безбожные речи ему, Пушкину, Сибирь полагается и вырывание ноздрей. Пушкин же летел все выше и выше, и, словно из поднебесья, на голову отца Лариона полетели срамные стихи про царя Никиту и его милых сорок дочерей...
— Нечестивец, анафема!— кричал пьяный поп.— Упеку! Всё благочинному пропишу. Быть тебе ужо в Соловках! Быть! Отдай мою историю! Где салфет? Ухожу. Ноги моей в этом вертепе не будет!
— Накося выкуси!— в свою очередь крикнул Пушкин и пустил под потолок бумажки отца Лариона.
...Возвращался поп домой, совсем уже поздно было. Шел берегом Маленца, выделывая ногами кренделя. Вдруг навстречу ему — нечистая сила под видом барского служителя, едущего на чудесной тройке. Остановил человек лошадей и кричит отцу Лариону: «Садись, батюшка, приятным мигом до дому вас довезу!» Обрадовался поп, сел в карету и кричит: «Ну, давай, трогай с богом!» Только сказал — «с богом», ан вдруг видит: нет ни лошадей, ни кареты, а сам он по самую бороду в Маленце. Тонет. Сразу отрезвел. Молился. Матерился. Еле выбрался на берег.
Вернулся домой туча тучей. Поповна к нему:
— Тятенька, ну как михайловский барин?
А отец Ларион шапкой об землю ударил да как заорет:
— Мартын Задека твой михайловский барин. Алхимец он и безбожник, вот что! Разругался я с ним — вот до чего! Ушел, прости господи, не попрощавшись. Спасибо, ноги сами унесли...