Давид не знал, что за зеркальной стеной стояли люди и в возбуждении наблюдали за всем, что он и Красавец Джон делали в постели. Красавец Джон знал, но не сказал Давиду. «Прости, я боялся, что ты будешь стесняться». «Сюрпризы незащищенного секса?» «Прости его, моя милая! — Баронесса обняла растерянного, растрепанного Давида, его платье было измято, парик съехал на лоб, яркая помада размазалась по лицу. — Ах, ты была великолепна!» «Но как…» «У всех комнат с этой стороны коридора — прозрачные стены, я угрохала целое состояние на эти шпионские зеркала» «Но как я мог не заметить, когда шел по коридору? Из-за длинных искусственных ресниц? Кстати, я потерял один глаз…» Баронесса ласково улыбнулась, взяла Давида за руку: «Пойдем, моя девочка, я приведу тебя в порядок. Какая ты милая, нежная в этом платье. Я не могу поверить, что ты никогда раньше не надевала женскую одежду. Смотри, как смело ты держишься на своих высоких каблуках. У тебя удивительная, естественная женственность, девочка, ты так щедра в сексе, так искренна и искусна, ты настоящая королева, моя Давида!» Давид закрыл глаза — как приятно было ему слышать ласковый, ласковый голос Баронессы. За все это долгое время невыносимого страдания, мертвое время после ухода любимого Клауди, он впервые почувствовал себя счастливым. Да, он никогда раньше не переодевался, никогда не красился, не носил стилет, конечно, но как кстати все это сейчас было! Эти мужчины в женских платьях, которых он раньше презирал, за их манерность, вульгарность, кричащую пошлость лиц и одежд, вот они сейчас, стая ангелов, спасают его от самоубийства. Это не платье они ему одолжили и туфли, и не прекрасное белье, они надели на него легкие крылья, а он так давно хотел летать. «Подождите!» Вот так впервые Давид услышал этот низкий, бархатный голос — из-за спины, из-за крыльев. Все оглянулись, Баронесса расцвела в улыбке: «Граф Де Гроа!»
Но в ту ночь, когда Давид встретил Де Гроа, он еще любил Клауди. Он любил Клауди до того самого момента на мосту, когда Клауди сам убил его любовь, желая ее, когда он просил о помощи и убивал того, у кого просил. «Знаю, знаю, ты тут уже обзавелся миллиардером! Рассказали добрые люди. Что, навострил уже лыжи в государство Белиз? Скатертью дорожка! Обеспечиваешь себе безбедное существование, а? С этим фашистом! В газовой камере закончишь свое существование с этим фашистом! Дешевка! Блядь!» Клауди плакал, все так же бесслезно, пьяный. Давид смотрел не него и словно не узнавал — это был просто какой-то человек, какой-то случайно встретившийся ему в жизни мужчина, случайно ставший любовью его жизни. Клауди прав, я слаб, сказал себе Давид, а он ни в чем не виноват, он просто случайный мужчина. И Давид повернулся и ушел. И тут, как в кино, сверкнула молния, полил дождь, в раскатах грома слышался крик Клауди — он звал, умолял Давида вернуться, но Давид не оглядывался. Трамвай возник из-за угла, и Давид вскочил в него, и невольно посмотрел в сторону моста, но трамвайный свет отражался в окнах, и заоконный мир проступал лишь неясными огнями; Давид не чувствовал, как тогда, в ночь разрыва, взгляд Клауди, хотя знал, что Клауди пристально смотрит, оттуда, на его — как мошка в янтаре — силуэт. Давид больше не жил в своей квартире над рекой и мостом, он, мелочный материалист, уже успел ее сдать — он снимал комнату в гей-районе, над баром, в котором работал пианистом. Утром, поцеживая кофе в этом баре, он увидел в телевизионных новостях: самоубийство на мосту, выловлен в реке, неизвестный мужчина.