— Ничего подобного. На твоем месте я чувствовал бы себя так же.
— Правда?
— Да.
Повисла пауза.
— А как же твоя мать? — прервал молчание Кларк. — Она жива?
— Не знаю. Это-то и беспокоит меня больше всего. Мама никогда не говорила мне ничего такого, но, думаю, она гордилась тем, что ее сын решил стать врачом. Когда отец выгнал меня из дому, она впервые в жизни осмелилась протестовать. Упала на колени и умоляла отца смягчиться. Она просила его позволить мне остаться во имя Девы Марии и всех святых. Я помню, как она плакала: «Неужели мне суждено в одну ночь потерять двух сыновей?» Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Если бы я только мог удостовериться, что она жива и здорова.
— Но почему бы тебе не поехать домой? Там все и выяснишь.
— Вернуться?
— Ну да.
— А как же запрет отца?
Кларк пожал плечами.
Прошло несколько минут. Хуан о чем-то напряженно думал.
— Боишься? — мягко поинтересовался Кларк.
— Отца? — удивленно вскинул на него глаза Хуан. Он явно был оскорблен подобным предположением.
— Ну, я ж его не знаю. Мало ли, на что он способен.
— Он никогда не причинит мне вреда, если вы это имеете в виду.
— Я ничего не имею в виду. Разобраться во всем ты должен сам.
Хуан кивнул, мысленно соглашаясь.
— Итак, — принялся вслух рассуждать Кларк, — раз тебе нечего бояться, тогда почему бы тебе не съездить домой?
— Меня никто не звал, — с достоинством ответил Хуан. — Если я вернусь, то буду похож на бездомного щенка, который ползет на брюхе, умоляя о прощении. Отец начнет меня презирать.
— Иными словами, тебе не дает покоя собственная гордость? — спокойно поинтересовался Кларк.
Хуан вскинул голову. Его черные глаза сверкнули.
— Понимаю, — серьезно сказал Кларк. — У каждого человека есть гордость.
Они опять замолчали. Хуан принялся мерить шагами комнату. Казалось, воздух спальни наполнился невысказанными чувствами и мыслями. И вновь Кларк первым нарушил молчание.
— Человек, если ему поможет Бог, способен забыть о гордыне и исполнить свой долг. Допустим, твоя мать жива, тогда, думаю, она ужасно страдает. Она ведь даже не знает, жив ли ты. Предположим, твой отец находится в добром здравии. Вдруг он изменил свое мнение? Разве он может сообщить тебе об этом?
Но Хуан по-прежнему не соглашался.
— Вы просто не знаете… — начал он.
— Нет, — согласился Кларк, — не знаю. Допустим. Но об этом знает Господь — надеюсь, тут ты со мной согласен. Такова истина. Меня воспитывали иначе, чем тебя, однако я тоже хлебнул лиха. Иногда жизнь бывает суровой. От грозовых туч не укрыться. Приходится принимать удары. А они могут быть болезненными. Но… — Кларк глянул на культю. — Всевышний знает, что с нами происходит. И не только знает. Он заботится о нас. Хотя и не спрашивает, понимаем ли мы, почему так бывает, и нравится ли нам это. Ему нужно одно: чтобы мы встречали невзгоды как мужчины и делали то, что должно, даже тогда, когда нам кажется — все против нас.
— И что я должен делать?
— Понятия не имею. Однако я вижу: ты недоволен своей жизнью. Полагаю, тебе надо изменить ход вещей. Матери сходят с ума, если им неизвестно, живы ли их дети. И отцы совершают ошибки и страдают от этого, но настоящий мужчина способен признать свою неправоту. И еще… Я уверен: Бог поможет тебе поступить правильно, даже если это кажется невозможным. Но ты один решаешь, что для тебя правильно, а что — нет.
Хуан сосредоточенно выслушал Кларка. Затем подошел к нему и протянул руку.
— Я подумаю над тем, что вы сказали.
Кларк энергично пожал руку доктора.
— Я буду молиться, чтобы ты принял правильное решение.
Они вернулись в гостиную. Все вопросительно посмотрели на них, но никто ни о чем не спросил. Через некоторое время Хуан и Мария объявили, что им пора уезжать.
* * *
Как только у Куки выдавалась свободная минутка, он шел к отцу Мисси. Стоило Кларку утром выйти на веранду, и Куки, прихрамывая, спешил к нему. Наверное, чувствовал, что у них много общего. Однажды он даже осмелился заговорить об этом.
— Культя очень болит?
— Да нет. Только когда я обо что-то ударяюсь.
— А «фантомные боли» бывают?
— Случаются.
— Странное чувство, да? Болит то, чего нет.
— Да, иной раз меня это даже нервирует. А еще она временами зудит, и самое ужасное — почесать-то мне нечего! — печально усмехнулся Кларк.