Утром в квартире так же тихо, и это пугает. Я поднимаюсь с кровати, переодеваясь в одежду, в которой пойду в школу. Сразу же беру рюкзак и выхожу в коридор. Открываю дверь ванной комнаты, начиная умываться. Живот сводит спазмами, и я уже на самом деле не могу вспомнить, когда ела в последний раз. И когда в моём мозгу появляется надежда на скорый поход на кухню, дверь маминой комнаты открывается. Я замираю с зубной щёткой во рту, и моё сердце быстро стучит о грудную клетку. Я не знаю, чего стоит ожидать. Совсем не хочется, чтобы мама устроила мне скандал с утра пораньше. Так что я плюю на все свои планы в отношении хоть какого-то завтрака. Заканчиваю дела в ванной и тут же начинаю одеваться, несмотря на то, что выходить мне надо только через пятнадцать минут. Поэтому в школу из нашего класса я прихожу чуть ли не самой первой. Останавливаюсь у широкого окна и наблюдаю за ленивыми учениками, медленно идущими к входу.
– Ну, рассказывай, - Ксюша неожиданно подбегает сзади, от чего я пугаюсь.
– Только если у тебя есть какая-нибудь еда, - жалобно говорю я, опираясь задницей по подоконник.
– Еда?
– Я не ела со вчерашнего дня.
Брови подруги ползут вверх. Она снимает рюкзак с плеч, начиная в нем копаться. Через несколько секунд она протягивает мне шоколадный батончик, который я начинаю жадно поглощать. Предлагаю Ксюше откусить кусочек, но она отказывается, терпеливо ожидая, когда я закончу.
– Ну, - Ксюша отбирает у меня обертку и комкает её в руках. И когда я прожёвываю последний кусочек, начинаю свой рассказ. Она слушает внимательно, время от времени задавая вопросы. Отмахивается от одноклассника, который хочет у неё что-то списать.
Когда по школе разносится первый звонок, я уже практически заканчиваю рассказ. Для меня остаётся большой загадкой, почему я не рассказала ей всего. Ксюша не знает о диалоге с Андреем. О том, что мы вместе сидели на лавке и смотрели на зажигающиеся огни в окнах. И о тех словах, которые он мне сказал. Мне становится стыдно, потому что до недавнего момента я рассказывала подруге всё. А тут просто не смогла.
Я уже переступала порог класса, когда за рюкзак меня кто-то схватил. Я обернулась, замечая Егора с раскрасневшимися щеками.
– Ты чего?
– Тебя телефоном учили пользоваться? Я снова ждал тебя.
– Прости, я вышла намного раньше.
– А предупредить нельзя?
– Что за претензии?
– Почему я должен стоять каждое утро и ждать?
– Извини, Егор, но тебя никто не просил этого делать. Мы даже не договаривались, что каждое утро ходим в школу вместе. Мне хватает скандалов с мамой, чтобы сейчас выслушивать ещё и твои недовольства.
– Вы с Андреем такие…
– Какие?
– Головин, Самонина, почему еще не в классе?
Мы с Егором вместе обернулись, замечая приближающегося учителя физики. Он протирал очки специальной салфеткой, стараясь удержать ещё и классный журнал. Я молча сделала шаг назад, наконец, начиная приближаться к своей парте. Чувствовала, что Егор идёт прямо за мной.
– Можете не утруждаться. Предлагаю вам сразу же выйти к доске и продемонстрировать свои знания, - учитель уселся за стол, открывая нужную страницу в журнале и делая пометки.
Я бросила рюкзак на свой стул, награждая Егора недовольным взглядом. Если бы он меня не задержал, мне бы не пришлось тащиться к доске и отвечать. Головин просто усмехнулся и вернулся к доске. Конечно, если бы в моём доме не гнобили за плохие оценки, я бы сейчас так же улыбалась. Но вместо этого мне пришлось напрячь свой уставший мозг, чтобы вспомнить о том, что именно я читала и старалась запомнить, прежде чем отправилась в квартиру напротив, чтобы посетить занятие, которое так и не состоялось.
После физики я уже сама догнала Егора, желая продолжить начатый разговор.
– Забей, Дашка. Я уже отошел и готов завтра снова ждать тебя у дома.
– Мне бы очень хотелось услышать окончание фразы, Егор.
– Какой?
– Ты сказал, что мы с Андреем «такие». Ну, так какие?
– На всё слишком остро реагируете? – пожал он плечами, начиная подниматься на третий этаж.
– Ты сейчас серьёзно?
– Вечно грустные, вечно недовольные и…
– Знаешь, Егор, я очень рада, что твоя мать тебя любит, - как можно более сдержанно сказала я, а затем развернулась и так же начала подниматься, перепрыгивая через ступеньку.
Чувство несправедливости убивало меня. Создавалось чувство, будто я тону, позволяя воде проникать в легкие. А вокруг не было ни одного человека, который мог бы мне помочь. И эти слова Егора вызывали злость. Все потому что он так поверхностно размышлял. Думал, что моё плохое настроение связано с моим собственным желанием. Почему он не может понять, что если бы дома меня бесконечно не доставали, я бы не реагировала остро на многие вещи и умела бы радоваться мелочам. Но я не умею, и вряд ли когда-нибудь научусь.