— Ну, что с ней?
— В целом, ничего серьезного. Ушибы, синяки и ссадины — заживут. Но есть сотрясение, и я бы сделал несколько капельниц.
— Хорошо, делайте.
— Вам придётся остаться в больнице до завтра, Даша.
— Это я уже поняла.
Мне не хотелось здесь оставаться. Хотелось домой, под тёплый и любимый плед. Но я знала, что Андрей будет переживать и настаивать на том, чтобы я прошла лечение. Да я и сама понимала, что это будет правильно. Тем более, до завтра я точно могла потерпеть.
— Я могу быть с ней? — спросил Андрей.
— Только если возьмёте отдельную палату. В общей вас точно никто не будет рад видеть.
— Хорошо.
— Вот бумаги, оформляйтесь. Я скоро подойду, — он вручил Андрею несколько бумаг и махнул рукой в сторону стойки, где сидела медсестра, заполняющая документы.
— Идём, Даша.
— Андрей, я могу полежать в общей палате, не надо на это тратить деньги.
— Людям с сотрясением головного мозга категорически противопоказано спорить. Тем более, это лишь на сутки. Идём.
— Вот именно, лишь на сутки.
— Во-первых, я тебя не оставлю. Во-вторых, ты не хочешь себе такую классную компанию в палату?
— Ладно, я сдаюсь, и то только потому что меня тошнит.
Я уселась на холодный стул, пока Андрей оформлял бумаги и узнавал по поводу отдельной палаты. В моей голове не было никаких путных мыслей, кроме как о сиденье, на котором я сижу. Искренне не понимала, почему в медицинских учреждениях такие неудобные стулья. Коротко улыбнувшись самой себе, я постаралась переключиться, напоминая себе, почему нахожусь в этом месте. И у меня были темы, над которыми нужно было поразмыслить. И в этот список никак не входили стулья.
Нас с Андреем отвели в палату и через несколько минут принесли капельницу, велев ложиться на кровать.
— Я съезжу домой и привезу одежду, чтобы ты переоделась.
— И еды, — подсказала я.
— Да, и еды, — улыбнулся он, пуская волны облегчения по всему телу. Мне нравилось, когда он улыбался, глядя на меня.
Андрей ушёл, а медсестра подключила капельницу. Я расслабилась, закрывая глаза. Голова гудела, и тишина вокруг казалось чем-то инородным. Последние несколько часов моей жизни были похожи на ад: шум, суета, слёзы и крики. Так что да, вслушиваться в тишину прямо сейчас было немного непривычно. Я обещала себе над многим поразмыслить, когда останусь одна. Но усталость дала о себе знать, так что как только я прикрыла глаза, тут же провалилась в сон, в котором меня преследовали кошмары. Я буквально заставляла себя проснуться, но ничего не получалось. Мне хотелось кричать и плакать, отбиваясь от монстров с лицом моей матери, что преследовали меня.
Меня разбудила всё та же медсестра. Она отсоединила капельницу и оставила мокрую вату в том месте, где недавно была игла. Все происходящее вокруг до сих пор казалось нереальным. И я сильно зажмурилась, все еще надеясь, что это тупой и самый дурацкий сон в моей жизни.
— Спасибо, — сонно проговорила я.
— Отдыхай, сон сейчас лучший способ для восстановления.
Она вышла из палаты, а я немного помедлила, прежде чем подняться на ноги и пройти в соседнюю дверь, что вела туалет. Руки всё ещё немного тряслись, так что ещё никогда не было так сложно справляться с пуговицей на джинсах. Но главный страх ждал меня впереди: когда я подошла к раковине, чтобы помыть руки. Стоило лишь взглянуть на отражение, чтобы ужаснуться от самой себя. Правая сторона моей губы была опухшей. Запёкшаяся кровь и небольшая ранка, которая долго будет заживать. Такие места всегда самые проблемные для заживления, потому что ты говоришь, ешь, пьёшь и не можешь держать этот участок тела в полном покое. Под глазами были синяки, на лбу так же была ссадина. Волосы растрёпаны, свитер порван и из выреза на шее так же видны синяки, которые сойдут намного быстрей, чем увечья на лице.
Мне было больно от того, что моя жизнь превратилась вот в это. Конечно же, у нас с мамой всегда были холодные и отстранённые отношения, где я была той, кто терпит все оскорбления, а мама той, кто диктует правила, не выбирая выражения. Я знала, что мы никогда не сможем найти общий язык, обниматься при встрече и уж тем более говорить друг другу слова о любви. Но я даже не думала, что вызываю в ней такую ненависть. И все из-за того, что я попыталась выбрать свой путь и двинуться по нему вперёд, оставляя прошлое в прошлом. Разве она не должна была радоваться, что я покидаю её дом и перестаю мозолить глаза? Или ей хотелось всегда держать меня при себе, как любимую игрушку для битья, чтобы развлекаться и срывать свою злость, обиду и жуткое настроение. Должно быть, так и было. Потому что у меня не было других мыслей, чтобы это как-то объяснить.