— А запах какой! Прямо дышать больно. У нас в сенокос всегда так.
Клава кивнула. И правда, острый запах свежескошенной и подсыхающей травы, смешанный с терпким сосновым (бор подходил к самому обрыву), наполнял воздух. С непривычки у Клавы закружилась голова. Они спустились по пешеходной тропе вниз и зашагали по травяной дороге, сплошь ископытенной коровьим стадом. Лена сказала:
— Я тебя до первой бригады доведу, а там уж ты сама. Мои трактористы вон там пары пашут. — Она неопределенно махнула рукой и спросила: — Ты с Антоном Ивановичем где встретилась?
— В райисполкоме. Вместе с ним и приехала. А что, какой он, Лена? Ты ведь должна знать.
— Симпатичный, конечно, — рассмеялась та. — В общем, простой и не зазнается. У нас его многие уважают, ну, есть и такие, которые не любят.
— Почему же?
— А кто его знает. Известно, на всех не угодишь. — Лена ловко перепрыгнула через высохший ручей и подала руку Клаве. — А что, не хотелось тебе из города уезжать, а?
— Да нет, не то чтобы не хотелось. Не в этом дело… Ты не думай, я деревни не боюсь, сама в деревне выросла и на зоотехника сознательно пошла. Я очень животных люблю.
— Ладно, может, и сознательно, а только все равно по городу скучаешь, я ведь вижу, — мягко проговорила Лена. — Вот у нас в бригаде Володя Шишкин работает. Он тоже из города, на заводе механиком или, может, слесарем был. Так он добровольно в МТС пошел, никто его не заставлял, а все равно по городу тоскует. Ну, я-то знаю, какая у него причина… может, и у тебя так, а?
— Не понимаю, о чем ты говоришь.
— Ну да, не понимаешь! — недоверчиво усмехнулась Лена. — Да я и не прошу, не признавайся, пожалуйста. Мне-то что! А все-таки зря ты от меня скрываешь…
— Ничего я от тебя не скрываю, оставь, пожалуйста, — перебила Клава, ускоряя шаг. Лицо ее зарделось, и это не ускользнуло от внимания Лены. Любопытство ее было задето. Она сделала обиженное лицо и независимо сказала:
— Думаешь, я болтушка какая-нибудь? Не хочешь — не говори, я не навязываюсь. — И тут же подумала: «Не иначе, как несчастная любовь у нее, вот и злится. Поругались, наверно, на прощанье… Ничего, и ты не каменная, придет время — сама расскажешь. А я и словом больше не заикнусь, пускай».
Клаве ни в коем случае не хотелось размолвки с Леной, особенно сейчас, и она досадовала на себя, что не сумела сдержаться. Кажется, Лена серьезно обиделась. И надо же было ей завести этот нелепый разговор. Совершенно ясно, на что она намекала, но что Клава могла рассказать? Ни к чему все это. Однако поправиться надо было, и Клава, чувствуя, что опять краснеет и оттого краснея еще больше, сказала:
— Ты, Лена, извини, что я так… Я тебе верю, и скрывать мне нечего. Ничего такого, о чем ты думаешь, у меня нет. Я потом тебе расскажу.
— Да нет, не обязательно, — пожала Лена плечами. — Я просто так спросила.
Они опять пошли рядом, думая каждая о своем. Удивительно, до чего иным представлялось с обрыва то, что сейчас было перед самыми глазами. Многие предметы оказывались не там, где их ожидала увидеть Клава, другие меняли свои очертания и краски. Вскоре девушки увидели вблизи людей, и они тоже были не такими, какими казались сверху, с обрыва. Это были загорелые, потные, по-разному одетые мужчины и женщины, сгребавшие сено или метавшие стог. И глядя на их работу, почти физически ощущая тяжесть поднимаемых на вилах огромных охапок сена, Клава сильнее почувствовала и тяжкую предгрозовую духоту, и зной, и непонятную усталость в ногах. Но вот с реки донеслась первая освежающая струя потревоженного чем-то воздуха, и движения людей стали еще энергичнее, а Клаву охватило желание поскорее познакомиться с этими людьми, сойтись с ними, помочь им.
Здесь работала первая бригада из деревни Погорелово — той самой, где поселилась Клава. Как она узнала позже, название свое деревня получила не от того, что горела сама, а по той причине, что была построена на «гари», пустыре после лесного пожара. И Клава потом уже не спрашивала, откуда взялись названия других деревень — Загарье, Пеньки, Ельники…