Но тетка и бровью не повела.
— Бери, говорю тебе, бери, пока не поздно! — прошипел Бэкэляну. — А вдруг воскреснут покойники? Пожалеешь, что упустила случай, да поздно будет…
Слова эти прозвучали как угроза. Почувствовав, что они попали в цель, Бэкэляну быстро протянул руку и схватил узелок, который Олимпия Бреб вытащила из-за пазухи. Тетка облокотилась о стол и неожиданно завела разговор совсем о другом:
— Господин Бэкэляну, я уж давно хотела вас спросить об одном деле. Вот в Присэкань возвратился с войны один мужик — Апетрикэ. Он еще заходил к старому барину о земле потолковать. Так вот его жена во время войны получила извещение, что он погиб на фронте. Она поминки по нем справила, ей даже пенсию как вдове стали платить, а он потом вернулся. Живет себе припеваючи, да еще чуть ли не главным в деревне стал. Люди его слушаются больше, чем раньше старосту. По его наущенью поделили поместье Паула Попеску, а теперь он еще надоумил их вести хозяйство всем вместе, устроить колхоз, как у русских…
Бэкэляну, казалось, и не слушал, что говорит ему тетка. Кончики узелка были крепко затянуты, и он изо всех сил старался развязать тугой узел. Наконец это ему удалось, и Бэкэляну осторожно высыпал монеты на стол.
— Что вы делаете, господин Бэкэляну? — испугалась тетка. — Не ровен час, явится Гаврила. Да он убьет меня, ежели узнает!
Бэкэляну прикрыл монетки уголком скатерти, старательно все пересчитал и, попробовав каждую на зуб, молча собрал все в кучку. Он как будто и не замечал, с каким волнением ждет Олимпия ответа. Потом не спеша снова завязал их в тряпочку, спрятал узелок во внутренний карман своего довольно потертого пиджака и тихим, ровным голосом произнес:
— Ну, в добрый час…
Но тетка Олимпия прикусила губу и спросила напрямик:
— А может, такое случилось и с молодым барином? Вдруг Емилиан не помер и пожалует к нам? Только я думаю, что старый барин должен был бы знать, что сын остался в живых.
Лоб господина Бэкэляну покрылся испариной, но он притворно рассмеялся и бросил мрачный взгляд на Олимпию.
— Вот что, кума, у дверей подслушивать не полагается, а то и до беды недолго.
Олимпия поняла, что Бэкэляну испугался. Испугался, что она слышала его последний разговор с барином, и обрадовалась. Со злобой посмотрела она ему прямо в глаза и протянула стакан вина:
— Заплатите мне еще пять тысяч, господин Бэкэляну!
Но Бэкэляну отстранил стакан:
— Охотно заплатил бы, да у самого нет! Будь умницей — я всегда считал тебя умницей — и никому ничего не говори! Какое тебе дело до Емилиана? Боишься, как бы он не воскрес и не потребовал свое золото? Или, может, боишься, что милиция нагрянет?
Олимпия Бреб вздрогнула и в испуге уронила на стол пачку кредиток.
— А по какому праву он их у меня будет требовать? — пролепетала Олимпия. — Это деньги ребенка, и милиции тут соваться нечего. Какие у меня могут быть дела с милицией?
Бэкэляну поудобнее уселся, взял стакан и сразу его осушил.
— Милиция найдет, к чему придраться. Ты и сама это прекрасно знаешь. Правильно поступила, что ничего не сказала Гавриле. Умница! — усмехнулся он. — Только не лезь на рожон. Я-то тебе всегда помогу. А ты молчи как могила. И остерегайся Томеки! Он что-то пронюхал и наболтал майору милиции. Что он мог ему рассказать? — словно про себя, шепотом размышлял Бэкэляну. — Меня даже в милицию вызывали. Это уж после смерти господина Кристу. Спрашивали о моем сыне. Ну, я им сказал, что сын работает зубным врачом в другом городе, в Пя́тра-Нямц. Что им от него надо? За те глупости, что он в молодости натворил, сын уже расплатился — просидел два года в тюрьме. Думаешь, они успокоились? Не прошло и месяца, а меня опять в милицию вызывают. «Ваш сын ничего вам не писал?» А он мне не пишет. Зачем ему писать? Отец и мать ему теперь не нужны! Я его вырастил, обучил на зубного врача, на что ему теперь какой-то жалкий лавочник? Он и в самом деле мне не пишет, скотина этакая! Ну, а раз не пишет, то и я знать его не хочу!.. Вот так! Да и раньше, когда писал, никогда даже о моем здоровье не спрашивал. В каждом письме только одно: «Пришли денег!» А последний раз в милиции меня спросили и об Емилиане. Ну, я их и отослал на кладбище, пусть, мол, полюбуются мраморным памятником. — Лицо господина Бэкэляну снова покрылось испариной. — С тех пор они оставили меня в покое. Вот уж прошло восемь месяцев… Но я все равно перееду в Бухарест. Нечего им знать, где я живу. Они и не пронюхают, где я! У моей жены там домик — наследство от родителей. Будем жить там тихо, мирно… Да и кем я был? Несчастным лавочником! Чего они от меня хотят? Все-то мое достояние — две руки: левой покупал, правой продавал. Я не отвечаю за то, что мой сын полез в политику. А сам я никогда политикой не занимался. Кто занимается торговлей, тому в политику лезть нечего. Для нас, купцов, самое главное — покупатель, будь он хоть черт с рогами. Разве я заставлял Бебе стать фашистом? Во всем виноват Емилиан. Это он вскружил ему голову и испортил парня бешеными своими деньгами. А я давал сыну только самую необходимую сумму на ученье в университете!.. Хотел, чтобы стал зубным врачом. Эх, будь он неладен, балбес эдакий!