Но тетка молчала. Ей хотелось только, чтобы гость поскорее ушел. Весть о том, что Бэкэляну вызывали в милицию, напугала ее до полусмерти. Только бы он поскорее ушел! А главное — чтобы никто не узнал о его посещении, даже Гаврила.
Бэкэляну наконец понял, что с той минуты, как он выложил на стол пачку денег, ему здесь не место. На бледном, застывшем лице женщины можно было прочесть ничем не прикрытую ненависть.
Он было совсем собрался уходить, как вдруг заскрипела калитка, и во дворе раздались тяжелые шаги. Купец замер и, видно, только теперь понял, какая ему грозит опасность.
— Это Гаврила, — прошептала побелевшими губами Олимпия. — Вы лишнего не болтайте, — предупредила она лавочника, направляясь к двери.
— Что ты так долго задержался? — притворно спокойным голосом спросила она мужа. — Господин Бэкэляну тебя давно дожидается.
Гаврила Бреб снял меховую шапку и сухо поздоровался.
— Не мог раньше прийти, — ответил он, с трудом скрывая свою неприязнь к гостю жены. — Позвали в Народный совет на совещание. Толковали о ферме.
— Значит, и ты стал ходить по совещаниям! — усмехнулся Бэкэляну. — Что же будет с фермой? Снесут усадьбу и построят на ее месте больницу для чахоточных?
— Ничего сносить не станут. Тут будет государственная ферма. Приедет директор и новые работники. Говорят, и Томека возвратится.
— А зачем ему возвращаться? — удивилась Олимпия. — Выгнали из Зэворыты за пьянство?
— Ничего подобного! Просто ферме нужен механик к новым машинам.
— Вот оно что! — хмыкнул Бэкэляну.
Воцарилась гнетущая, преисполненная неприязни тишина. Каждый думал о своем и в то же время пытался разгадать мысли другого.
Тетка Олимпия наполнила стаканы. Выпили молча, не чокнувшись.
Наконец тетка нарушила молчание:
— Господин Бэкэляну одолжил нам пятнадцать тысяч лей.
— Так! — пробормотал Бэкэляну и принялся судорожно шарить в карманах, вытащил аккуратно сложенную бумажку, расправил ее и протянул дяде Гавриле. — А вот расписка на пятнадцать тысяч лей. Подпиши и проставь срок.
Олимпия побледнела и медленно встала:
— А зачем ее подписывать? — спросила она дрожащим голосом и вырвала из рук Гаврилы бумажку. — Вы это бросьте, господин Бэкэляну, — попыталась она улыбнуться. — Какая еще вам расписка нужна?
Бэкэляну захихикал:
— Такой порядок, когда даешь деньги в долг! — Он хотел еще что-то сказать, но, видно, испугался бешеной ярости, пылающей в глазах Олимпии. — Ну уж ладно, пусть будет без расписки! Я вам и так поверю!
Дяде Гавриле показалось, что гостя обидело его упорное молчание. Он с трудом отвел усталый, задумчивый взгляд от дрожащего огонька керосиновой лампы и мягко заверил гостя:
— Вы, господин Бэкэляну, не сомневайтесь. Я вам долг сполна уплачу и ваше благодеяние не забуду. Может, теперь моя баба успокоится, а то все плачет да плачет, места себе не находит. Все скулит, что после стольких лет работы осталась без своего угла. Ей бы еще чуток потерпеть, да она у меня словно птица — все о своем гнезде печется. Было бы только здоровье, а заработать — мы деньги заработаем.
Бэкэляну поерзал еще на стуле, потом встал, отпил глоток вина за здоровье хозяев, попрощался, схватил шляпу и выскочил за дверь.
— Свинья, а не человек! — обругала Олимпия лавочника, как только он исчез из виду, и сердито принялась в третий раз пересчитывать деньги. — Еще расписку жулик потребовал! А те три бочонка брынзы, что я ему дала, не в счет? Вот разбойник! Обещал дать двадцать тысяч, а принес только пятнадцать.
— Какие еще три бочонка брынзы?
Тетка пристально взглянула на Гаврилу, ничего не ответила, задумчиво полистала кредитки, как страницы книги, и тут же их отшвырнула.
— Конечно, ты ничего не знаешь! Ничего не видишь! Тянешь лямку, как слепая кляча. Хлещут тебя кнутом — ты и тащишь. Натягивают узду — останавливаешься! Подвесят под нос торбу с овсом — жуешь! Не подвесят — подыхаешь с голоду! — плача, закончила Олимпия.