Праведный гнев охватил весь мир, люди были потрясены, узнав о горе Ливана. Человечество никогда не простит фашиствующим сионистам их кровавых преступлений. Мы солидарны с тобой, Палестина!
Новелла девятая
«ПОМНИТЕ МЕНЯ!»
Память бывает опасно цепкой: день, второй, третий даже во сне звучал во мне этот крик:
— Помните меня!.. Всегда!.. Умоляю вас — помните!
Он повторял и повторял эти слова, как заклинание, — по-арабски, по-русски, по-английски. Ринулся с половины трапа назад — и не смог прорваться сквозь толпу. И снова закричал, а сильный ветер разносил его слова по аэродрому:
— У нас будет родина, даже если я погибну… Помните меня!
Замира, Маша, Наиль махали вслед вырулившему на взлетное поле самолету, пока он не взмыл в небо. Они знали: самолет взял курс на Дамаск, в Сирию. А в салоне, припав к иллюминатору, в последний раз смотрит на крымскую землю Акрам Куси, неутомимый выдумщик и проказник. Когда самолет скрылся, Маша не выдержала, зарыдала на плече своего товарища и напарника по отряду Наиля Галиулова, сквозь слезы повторяя одно и то же:
— Неужели он погибнет?.. Такой трудный, такой умный… Такой добрый.
Наиль ласково улыбнулся:
— Ну, тебя не поймешь, Маша! То ты плакала от него. Теперь плачешь по нему.
— Ах, Наиль… Этот ребенок в свои тринадцать лет уже личность, индивидуальность. Да ты и сам это знаешь не хуже меня.
…В пустых автобусах все молчали. Перед глазами все еще стояли минуты прощания.
— Строем на посадку!
Никакого строя не получилось. Дети вдруг осознали: это разлука.
— Таня! Маша! Наиль! Замира! Оля! Саша! Рита! — разнесся над аэродромом разноголосый крик.
Каждый из ста палестинцев звал свою вожатую. Тогда им позволили проводить палестинцев до трапа. Что тут началось! Каждый бросился к своей вожатой. Так они и пошли по взлетному полю — как наседки в кругу цыплят. Шли лагерями: «Полевой», «Лесной», «Речной», «Озерный». У трапа самолета опять прощались, плакали — тяжелое получилось расставание…
…За окном мелькала привычная дорога. Она не мешала думать, вспоминать, говорить.
— Мой бедовый Акрам, мой милый Акрам, — вполголоса говорила Маша Наилю. — Такой добрый, открытый, доверчивый, непосредственный. И такой неуправляемый иногда. Помнишь, Наиль, мы поехали как-то в село, в местную школу? Он увидел сельских мальчишек, — они катались на велосипедах, — попросил у них машину и укатил. Как мы переволновались тогда! Ждем-пождем — нет его и нет. А когда вернулся, не простить его было невозможно — так искренне просил он прощения. На него вообще нельзя было долго сердиться. В хорошие минуты он говорил мне: «Я очень люблю тебя, Маша. Я хочу быть послушным, но видишь — не получается. Наверное, это не я виноват, а бес, который в меня вселяется с утра». А у самого глаза хитрющие-хитрющие. Помнишь?
Наиль понимал: Маше нужно выговориться, и не перебивал ее.
Вот и Артек. Вожатые вышли из автобуса.
— Схожу к «Клену», — сказала Маша Наилю.
Он догадался зачем, предостерег:
— Не ходила бы ты туда сегодня. Только расстроишься еще больше.
Но она пошла. Пустые спальни, поникшие занавески, оставленные впопыхах ручки, блокноты не успокоили, а навалились такой тоской, таким одиночеством, что она ушла к морю. Села у воды, задумалась.
Его глаза. Вот уж воистину зеркало души! Радость, грусть, слезы тотчас отражались в них. По ним она видела: душа Акрама была в непрестанном напряжении. Казалось, он постоянно ждет от жизни какого-то чуда. Тайная работа души вызывала в нем жажду перемен. Он постоянно спрашивал:
— А завтра (букра)? Что будет завтра? А потом? А еще потом? Если пройдет три раза букра? — Узнав, что тогда они поедут в Ялту, он возвращался к какой-то своей мечте: — Если бы я летал, как птица, то увидел бы все-все… Это куда интереснее, чем из окна автобуса: видеть все, что хочешь сам…
Маша долго сидела у моря. Вот уже выплыл золотой рог месяца, высыпалась алмазная цепь Ориона и царственно заблистало созвездие Пса… И не знала она, что у другого моря не спит еще одна душа — в Латвии, в городе Даугавпилс, вчерашняя ее воспитанница Наташа Никитина торопливо писала:
«Здравствуйте, дорогие Маша, Замира и Наиль! Вот я и дома. Все время вспоминаю Артек. Мне кажется, что я поумнела и повзрослела за эти 30 дней. И в этом ваша заслуга. Вы отдали каждому из нас кусочек своей прекрасной души. У вас, наверное, теперь другой отряд, другие ребята. Вы их любите так же, как нас. Но мне почему-то кажется, что нас вы любили все-таки больше всех. Всеми помыслами я еще с вами. Часто вспоминаю палестинцев. Когда читаю газеты, все смотрю, нет ли там чего-нибудь о положении в Ливане. Как-то по-новому воспринимается все теперь. Какие мужественные ребята. До сих пор звучит в ушах их гимн. Как они там сейчас? Что их ждет в будущем? Чего бы я только не отдала, лишь бы на земле всегда был мир. Почему на свете существует такая несправедливость? И я часто думаю теперь о наших ребятах, и о себе, конечно. Как счастливо, в каком достатке живем мы, в то время как там такие же, как мы, дети мучаются, голодают, гибнут под бомбами. Не могу теперь об этом не думать. До свидания, дорогие. Счастья вам, успехов. До встречи.