В 8:00 собрание закончилось, и все быстро откланялись. Сью вышла на крыльцо проводить гостей. В гостиной остались только Джейк и доктор Барнс, который почему-то замешкался.
— Честно говоря, я хотел вас кое о чем спросить, но не стал при всех, — пояснил он, слегка понизив голос. — Ваш друг когда-нибудь рассказывал о том, каково ему работается в абортарии?
— Вообще-то нет. А что?
— Я тоже не могу это описать так, чтобы вы себе это хорошо представили. Знаете, все, что там делается, противоречит всему, что составляет профессию врача.
— То есть?
— Я говорю вам совершенно серьезно. Суть клятвы Гиппократа в том, чтобы навеки развести убийство и профессию медика. Я Для вас принес текст этой клятвы, а также Женевскую декларацию, принятую после Второй мировой войны, где сказано, что врачи-фашисты опозорили профессию доктора.
Джейк взял в руки листок плотной белоснежной бумаги с четким текстом, крупно отпечатанным стандартным шрифтом на дорогом лазерном принтере. В верхней части страницы он прочитал: «Клятва Гиппократа», далее шел немного забавного стиля текст, в середине которого курсивом был выделен пункт:
Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария.
В некотором замешательстве от слова «пессарий» Джейк перевел взгляд ниже, где значился заголовок: «Женевская декларация Всемирной медицинской ассоциации, 1948». Предпоследний пункт декларации был также выделен курсивом:
Я буду проявлять высочайшее уважение к человеческой жизни с момента ее зачатия и никогда, даже под угрозой, не использую свои медицинские знания в ущерб нормам гуманности.
— Ну, что ж, спасибо, доктор Барнс. К сожалению, я сейчас очень спешу, мне сегодня колонку сдавать...
— Еще на секунду задержитесь, пожалуйста. У меня для вас еще есть статья из журнала Ассоциации врачей США. Она об искусственном прерывании беременности и о том, что творится за стенами абортариев. Там же приводится официальное мнение ААВ о гинекологах, производящих аборты, датируемое 1871 годом. Весьма любопытный документ. Почитайте.
И почему этот народец всегда норовит всучить свои агитки? Можно подумать, мне читать нечего.
— Все сводится к тому, — продолжал свою мысль доктор Барнс, — что гинекологи, работающие в абортариях, считаются в медицинских кругах изгоями. Они много зарабатывают, но за настоящих докторов их не принимают. Другие врачи рассказывают о них обидные анекдоты. Все это довольно-таки неприятно — не забывайте, я был одним из них. Многие злятся, некоторые впадают в депрессию. И я понимаю, что чувствовал ваш друг, под каким прессом он жил. Меняется твой характер, твои жизненные ценности, твое поведение. Я помню, что эта клоака сделала со мной, с моей семьей, с детьми, со всей моей жизнью. Я только сейчас начинаю приходить в себя.
— Рад за вас, доктор, но мне, действительно, пора. Спасибо за интересную беседу...
—Еще один маленький момент, Джейк, и я вас отпущу. У меня есть друг-психиатр, он мне очень помог. То есть, это сейчас я считаю его своим другом, но вначале я пришел к нему просто как пациент. Он специализируется на синдроме постгравматического стресса. Он много работает с ветеранами Вьетнамской войны, а также у него немало пациентов, и мужчин и женщин, перенесших психическую травму из-за абортов. У него наблюдались потенциально опасные люди, так или иначе связанные с производством абортов, в том числе жители нашего города. Если у вас есть основания думать, что вашего друга убили в связи с его деятельностью в этой сфере, доктор Сканлон может оказаться для вас ценным источником информации.
Джейк не собирался встречаться ни с каким психиатром, но из вежливости кивнул:
— Ясно. Сканлон. Запомню. Надо будет мне его найти.
— Не надо искать, я дам вам его визитку. А кроме того, у меня для вас подарок. Дело в том, что доктор Сканлон всегда очень занят, не говоря уже о том, что его время стоит весьма приличных денег. — Барнс усмехнулся. — Но я к нему записан на сегодня, на 15:00, и хочу, чтобы вместо меня пошли вы.