— Нет, Ларкине, я никуда не собираюсь, я встречу Рождество дома.
— Хорошо, господин. Вас ожидает в прихожей незнакомый мне человек. Мне провести его в салон? Там сейчас горит огонь в камине.
— Как хотите, Ларкине, мне все равно.
Джон тяжело рухнул в кресло. Его будущее, совсем недавно представлявшееся ему в розовом свете и полным надежд, теперь казалось ему печальным и мрачным, как полярная ночь.
Он не слышал, как Ларкине представил посетителя, и повернулся к нему только после того, как тот покашлял.
Увидев гостя, он закричал:
— Пробст!
Вскочив, он обнял старика, словно это был его лучший друг.
— Я желаю вам счастливого и радостного рождественского праздника, сэр, — негромко сказал Пробст.
— Для меня никогда больше не будет счастливого Рождества, Пробст, — с горечью ответил Эксхем. — Но Бог прислал вас, мой старый верный друг, чтобы я не оказался в одиночестве этой ночью.
Старик прикоснулся к руке Эксхема.
— Я с радостью останусь с вами, сэр, потому что я специально приехал из Германии, чтобы встретиться с вами. Путешествие оказалось длинным и трудным. Но я был обязан совершить его, пока не стало слишком поздно.
Джон позвал Ларкинса.
— Приготовьте ужин, Ларкине, настоящий рождественский ужин, слышите? Сегодня за моим столом будет сидеть мой лучший друг. А пока принесите портвейн!
Он снова повернулся к гостю.
— Что будет слишком поздно, Пробст?
— Думаю, что вы были удивлены, сэр, не увидев меня возле моего любимого хозяина, когда он скончался от полученной раны в лесу неподалеку от Ватерлоо. Увы, я не смог присутствовать при этом. В то время я лежал в госпитале с двумя французскими пулями в груди. Но Бог не стал призывать меня к себе, хотя я и просил его об этом. Через два месяца меня выписали из госпиталя, и я смог с помощью священника Фрей- лиха перевезти останки хозяина в замок Гейерштайн. Я отправился в это путешествие непосредственно из замка. Графиня Эрна фон Гейерштайн передает вам свои поздравления, сэр.
— Благодарю вас, Пробст, — сказал Эксхем, — но вы никак не объяснили, почему что-то может произойти слишком поздно.
— Вы сейчас все поймете, сэр. Мои раны плохо заживают, и я вряд ли дотяну до следующей весны. Так мне сказали врачи из Мейсена, а они очень опытные лекари. Ее милость графиня Эрна отправила меня к вам, чтобы я передал ее пожелание принять вас в Гейерштайне, желательно, будущим летом, когда она приведет в порядок обрушившиеся на нее дела. Поэтому я опасался, сэр, что не успею повидать вас… Ведь вас так любил мой хозяин…
Ларкине быстро накрыл стол, но ни Эксхем, ни его гость не были настроены отдать должное появившимся на столе блюдам и напиткам.
Джон поднял бокал:
— Я предлагаю почтить память моего дорогого друга Ульриха фон Гейерштайна.
— Светлая ему память, — поддержал Джона Пробст, не сдержав слезы.
Потом он сказал извиняющимся тоном:
— Простите мне эту слабость, господин капитан, я был рядом с моим хозяином с самого раннего детства, и мы никогда не расставались.
Они долго сидели у камина, глядя на огонь. Потом Джон сказал:
— Если хотите, я расскажу вам о последних часах жизни Ульриха?
— Я для этого и приехал к вам, — ответил Пробст.
Джон рассказал о событиях ночи 18 июня, и старый слуга молча выслушал его.
— Да, есть одна тайна, связанная с Гейерштайном, — сказал он наконец. — Может быть, не стоит придавать особого значения словам, сказанным моим бедным хозяином, когда он метался в горячке? Тем не менее, тайна существует, и теперь она принадлежит ее милости графине Эрне. Вы не обидитесь, если я промолчу?
— Нет, разумеется! — воскликнул Джон. — Но есть нечто, более или менее имеющее отношение лично ко мне… Это звезда с семью лучами.
Пробст, ничего не сказав в ответ, встал и достал небольшой сверток из кармана плаща.
Это вам, господин капитан. Мой хозяин очень дорожил этой миниатюрой, и я видел однажды, с каким восхищением вы смотрели на нее. Ее милость позволила мне передать миниатюру вам.
Джон развернул пакет и вздрогнул от неожиданности.
Это был портрет Эрны фон Гейерштайн.
Ее милость сказала, что вы можете сохранить этот портрет как память о ее брате, вашем верном друге.
Эрна… Маргарет… Сходство между ними показалось Джону еще более поразительным, чем в прошлый раз. Пожалуй, только взгляд Эрны показался ему более твердым… Правда, кроме твердости в нем можно было увидеть тревогу… Или боль…
Очарование момента нарушил Ларкине.