Не спеша переодевшись, Николай Акимыч зашагал к директору. Прошагал мимо доски Почета, стараясь не глядеть на свой портрет, мимо стенгазеты, в которой его статья под рубрикой «Знай свой город» — он же предложил и самую рубрику, только предложил «знай и люби», а «люби» почему-то сократили; на стенгазету он посмотрел открыто, проверил, цела ли его статья: бывали случаи, когда кто-то аккуратно вырезал — чтобы как следует заучить содержащиеся в ней факты, так надо понимать. В приемной ждали несколько человек — и свои, и какие-то незнакомые, но Николай Акимыч не собирался терять время под дверью, как какой-нибудь проситель: разговор-то нужен директору, а не ему!
Скажи, Танечка, что я уже здесь, только у меня сегодня лекция, не могу долго ждать.
Танечке этой, которую знает чуть не с пеленок, потому что она дочка здешнего паркового ветерана Григория Григорьевича, он улыбнулся покровительственно, а она в ответ посмотрела как-то дико, будто не в себе девочка, — да эти молодые часто не в себе, любови и трагедии на уме; посмотрела и побежала докладывать своему шефу — так теперь называют начальников, слово какое-то ненастоящее.
Лекции никакой Николай Акимыч сегодня не читал, преувеличил для солидности, чтобы напомнить директору перед беседой о своем значении и авторитете, — сегодня не читал, но вообще-то читает как активист Клуба знатоков города, потому в сущности сказал Николай Акимыч чистую правду.
Танечка выскочила из кабинета своего шефа, снова посмотрела так же дико:
— Сейчас, Николай Акимыч, сейчас. Минуту только подождите. Сейчас.
Николай Акимыч сел, не обращая внимания на других ожидающих: возмущаются они, не возмущаются — их дело, он пойдет первым или не пойдет вовсе!
Ну все же пришлось не минуту высидеть, а, наверное, все десять, но когда дверь директорского кабинета наконец открылась и оттуда вышел кто-то совсем Николаю Акимычу неизвестный, он поднялся и двинулся в кабинет, не ожидая никаких приглашений. Ропот действительно раздался за спиной, но он не обратил внимания.
Директора Николай Акимыч тоже знает давно. Из водителей. Только недолго он усидел за рулем: институт, какие-то должности в управлении — не упомнишь эти бумажные работы — и наконец вернули в родной парк для укрепления руководства. Тоже всю жизнь трудится сидя, а тощий, будто теперешний головоногий акселерант — вроде Федьки, честное слово. Говорят, язву нажил на директорстве. Остался бы за рулем — никакой язвы, а уважения — как сказать.
Директор сразу закричал своим нервным голосом — вот отсюда и язва! — даже и поздороваться не успел:
— А-а, явился, Варламов! До чего ж мы дойдем, если уж и на тебя жалобы?! Какая ж борьба за культуру обслуживания, когда на самого распередового, на которого мы учим равняться!
Вот уж чего Николай Акимыч не мог и вообразить! На него — и жалоба?! Не за что на него жаловаться, не было у него никаких ЧП! Всегда одни благодарности… Да кто же мог?! Или подстроили нарочно?!
Директор потряс какой-то бумажкой:
— Догадываешься, Варламов, о чем пишут?
Николай Акимыч не догадывался и не собирался выискивать за собой вин — не то что некоторые, на которых стоит начальству прикрикнуть, сразу залебезят и покаются.