— Здравствуй, Федор.
Ну как с ними быть, если они даже поздороваться друг с другом не могут по-человечески?!
Лиза поспешила заговорить, чтобы обыденностью стушевать неловкость:
— Ужинать хочешь? Садись вот, гречневая каша.
— А я пожрал только что.
«Пожрал»! И врет, скорее всего: замечено, что он старается не садиться за стол вместе с Александром Алексеевичем.
— Может, винца выпьешь, молодой человек? Федя взял бутылку, осмотрел, даже как бы принюхался — опять как-то все несерьезно:
— Не-а. Слишком сладкое для меня. Я же на заводе вкалываю, Александр Алексеевич, рабочий класс. Мне чего погорчей.
Ну вот, уже и впрямую задирается. Александр Алексеевич постарался неумело отшутиться:
— Ого, молодой гегемон!
— Ой, слово-то какое! Это вроде гематогена, да? Я не люблю с детства.
Совсем обнаглел!
— Федя, перестань! Александр Алексеевич не привык к твоим штучкам.
— Ну что ты, Лизавета, очень даже забавно.
Он старался казаться веселым, а сам ногой барабанил — за лицом и руками следил, а про ногу забыл.
Федька состроил покаянную гримасу: мол, исправлюсь, и демонстративно переменил тему:
— А ты не видела призыв о помощи? У папаши потерялась собака. Он так ищет!.. Кстати, вы не знакомы случайно с композитором Варламовым, Александр Алексеевич? Он был бы ужасно благодарен, если бы вы помогли ему правильно организовать следствие.
Александр Алексеевич на этот раз не смог отшутиться, ответил с необычайным достоинством:
— Я пропажами и даже убийствами собак не занимаюсь. У меня дела поважней.
— А убийство — всегда убийство, хоть кого, любого живого. Как нас учили в школе: жизнь дается только один раз, и если отнять, взамен не получишь.
— Ты неправильно цитируешь, Федор: «Жизнь дается человеку только однажды, и нужно прожить ее так…» — ну и дальше по тексту. Тебе и мать подтвердит как специалист по книге. Надо знать классику.
— Ничего, мне сошло и так. В ПТУ средний балл не спрашивают. Это кто в институт, подлизывались за отметки — противно смотреть… А про то, что человеку жизнь дается однажды, а собаке что же — два раза? Если убьют — все, приговор окончательный, не обжалуешь. Как это у вас называется? От слова «касса».
Кассировать приговор, — машинально подсказал Александр Алексеевич. И тут же возмутился: — Как ты так можешь, Федор?! Человек есть человек! Что у тебя за абстрактный гуманизм?!
— А собака есть собака. Все хотят жить.
Сейчас Лиза была солидарна с Александром Алексеевичем. Этого собачьего гуманизма Федька набрался от отца, или даже от этой Ксении — та, говорят, настоящая психопатка по части всяких собачек и кошечек. Странно: ведь не старая дева. Была солидарна с Александром Алексеевичем, но вслух все же не поддержала, а тот пробормотал, как бы объясняя себе странный психологический феномен:
— Юношеский негативизм.
Федя не расслышал про негативизм. Или сделал вид. Он отошел к своему сложному музыкальному агрегату — столько ручек и кнопок, прямо как на фотографиях, где изображен командный пульт атомной электростанции. Лиза и не пытается разобраться, у нее свой простенький проигрыватель.
Вы не против, если будет немного музыки? Вполне гуманной.
Александр Алексеевич покровительственно заулыбался:
— Даже очень хорошо. Как раз под настроение. Если только не очень громко.
Лиза как раз опасалась, что Федька назло заведет какой-нибудь грохочущий ансамбль. Но тот успокоил: Вполне гуманной, я же обещал. Правда, не знаю, как в музыке отличить абстрактный гуманизм от конкретного. Вот вам полный интим: «Сексуал тамб» — «Сексуальная могила». В самый раз для балдежа.
Тут уж не выдержала Лиза. Не для того она всю жизнь посвятила литературе — имеет она право так сказать про себя как библиотечный работник! — чтобы слушать дома ублюдочные слова!
— Может быть, у тебя балдеж, или как теперь называется, ну а для нас такое занятие не касается!
В запальчивости она неловко построила фразу — ну и пусть! И она ведь высказалась только про пресловутый балдеж — а уж про название музыкальной пьесы она вообще не могла ничего сказать от возмущения! При матери! При ее — ну знакомом!
— Ладно, у нас балдеж, а у вас культурный досуг, — с обидной снисходительностью согласился Федя. — Досуг.
— «Ради досуга выпьем досуха!» — похоже, Александр Алексеевич вспомнил строчку из какой-то частушки. И под частушечный тост допил свою рюмку и налил снова.