— Что я говорила! — Антонина Ивановна едва дотерпела, чтобы за женщиной с удостоверением захлопнулась дверь. — С самого начала говорила! Два кресла возьмут и люстру, а остальное псу под хвост. С остальным они и не хотят морочиться, так она сказала?
— Какое-то морочное имущество, — попыталась вспомнить Вероника Васильевна.
Николай Акимыч тоже не понял слова, которое произнесла приходившая женщина, не понял и потому не запомнил. Но не захотел признаться, промолчал.
— Ну да, морочное, потому что морока с ним! Не хотят морочиться, потому псу под хвост. А разговоров: «Да нельзя! Да не хотим притронуться! Да мы не такие!» Будто я одна такая воровка, а все честные! А теперь псу под хвост! Мы-то все-таки свои — взяли бы, и вышло б по справедливости. А так псу под хвост!
— Не все под хвост, — сказала Вероника Васильевна. — Вы-то успели кое-что.
Что я успела?! Две чашки?! Да я столько убирала даром его грязищу, что имела право! Не на две чашки, а больше! Мне, может, рюмки его хрустальные нравятся — а не взяла, думала, опишут!.. И лента у нее какая-то другая, видите? Не отлепить так просто.
А Николай Акимыч думал про книги. В особенности про ту со штампом: «Д-р П. Э. Розенблат, Троицкая, 38». Вот бы найти и идти с нею доказывать, что мемориальная доска висит неправильно, что знаменитый композитор Рубинштейн жил не в соседнем доме, а в их! И в интересах истины, и приятно жить в мемориальном доме… Надо было поискать прямо при женщине-описательнице, но она так торопилась. И где-то хранится у Полуэктовича осколок снаряда, залетевший во время блокады в квартиру, — тоже память, реликвия. Слишком быстро ушла эта описательница. Но еще можно будет поискать, когда вывезут кресла и люстру!
Николай Акимыч вернулся к своей колокольне. Но не мог сосредоточиться. То есть пальцы машинально вырезывали очередную капитель, но по рассеянности он спутал дорический ордер с ионическим… Все равно Николай Акимыч был прав, когда запретил Филиппу входить в комнату покойного соседа и брать что-нибудь… Нет, не запретил, давно уже Филиппу ничего не запретишь, — но не посоветовал. Николай Акимыч был прав, но и вздорная Антонина Ивановна оказалась не совсем не права, вот что обидно! Николай Акимыч был прав, если смотреть с позиции абсолютной, идеальной; Антонина же Ивановна права в каких-то мелочных реальных обстоятельствах, которых не учтешь с высоты абсолюта, — разница такая же, как между проектом и конкретно выстроенным зданием: бывало, здание почти соответствует проекту, а бывало, обстоятельства строительства уводили от проекта довольно далеко. Николай Акимыч думал, что книги поступят в Публичку или в магазин к букинисту, и можно будет не спеша совершенно законно их разобрать, поискать ту со штампом, а теперь что? Так же, как с этой колокольней: должна была возвыситься, изменив очертания не только собора, но и всей округи, — но не возвысилась…
Надо было до смены успеть зайти в управление, поговорить про троллейбусные экскурсии. Интересно, что легче: пробить идею про экскурсии или перевесить неправильную мемориальную доску? Пожалуй, экскурсии, — тут исход не зависит от того, найдется или нет какая-то старая книга. Да, и еще зайти поесть по дороге в парк. Николай Акимыч ест, конечно, и дома, но если есть возможность пообедать в городе, старается воспользоваться случаем. Потому что у Ксаны всегда такой страдальческий вид, если она что-то готовит, — будто несчастная рабыня, которую продали на кухню. Кроме тех случаев, когда гости, — при гостях Ксана расцветает, и тогда, глядя на нее, Николай Акимыч понимает выбор Филиппа. Но только при гостях. Наверное, это театральный инстинкт: ее вдохновляет публика.
Услышав, что в прихожей одеваются, Рыжа заскреблась в комнате Филиппа. Николай Акимыч очень редко с нею выходит, но собака запомнила и редкие выходы, все-таки надеется. Рыжа услышала, а Филипп — нет. Работает. Прекрасно, что работает. Но мог бы прерваться, выйти, пожелать отцу ни пуха ни пера — не гулять же идет Николай Акимыч, а на смену! За все годы ни одного происшествия у него не было, ни одного наезда. Ни одного, тьфу-тьфу, но все-таки улица есть улица. Ася всегда провожала — будто в дальнюю и опасную дорогу. А какой дом, если не провожают и не встречают? Каждый приходит и уходит сам по себе — как в гостинице.
Несколько дней подряд беспрепятственно светило солнце, — но не могло это продолжаться долго, тем более в конце октября, — и сегодня наконец надуло тучи и пошел дождь. Дождь Николай Акимыч воспринимает не так, как большинство горожан: для них неприятная морось в лицо, промоченные ноги, простуды — а для него скользкое покрытие, увеличенный тормозной путь. В такие дни Ася провожала всегда особенно тревожно.