И как ты обиделась, до сих пор не можешь забыть! Сколько раз мне это поминала и еще, наверное, будешь поминать. А ведь я сказал только тебе, наедине. Зато ты и не заметила, как сказала о моей работе при людях — и Лида была Пузанова, и ее Иван, и Степа Гололобов, — сказала, что вышло неудачно. Новая вещь, никто из них еще не слышал, а ты оповестила заранее. Зачем же? Пусть бы сами послушали и составили мнение.
— Вот и прекрасно, что ты об этом вспомнил. Лучше бы не вспоминать, но прекрасно, что вспомнил!
Перебила все-таки, не выдержала! Филипп замолчал с обреченной улыбкой.
— Зря об этом заговорил, но прекрасно, что напомнил! Потому что все ты понял не так! Я прекрасно помню! И когда ты сказал, что я танцевала у воды, — я прекрасно поняла, что пошутил. Я прекрасно понимаю шутки. И не обиделась, с чего мне обидеться? Это ты судишь по себе, ты бы обиделся, — а я вовсе не обиделась! Только ты ничего не понял и не понимаешь, поэтому я пытаюсь тебе объяснить: это честь — танцевать у воды! Выходить на сцену всегда честь! Великий человек сказал, что нет маленьких ролей! Я выходила у воды, а меня замечали и отмечали! Понимающие люди, гораздо умнее тебя! Тебе этого не понять. А вовсе я не обиделась, чего ж тут обижаться? Я никогда не обижаюсь, я выше этого. А тебе слова нельзя сказать поперек! Я прекрасно помню тот разговор. Во-первых, я не сказала «неудачно». Я сказала: «не шаг вперед». И могу я иметь свое мнение? Ты не привык, тебе нужна тепличная обстановка, а актеры всегда говорят в глаза, что думают.
Филипп снова не очень удачно расхохотался.
— Ты о чем?
— Об искренности актеров.
— Да, и врут в глаза, и целуются, а отвернутся — плюются. Но говорят в глаза искренне. Такое скажут, что совсем смешают с говном, а ты встань, оботрись и работай дальше. Переступи! Ты не знаешь, сколько раз меня смешивали с говном, а я умела переступить!
Она произносила с нажимом: да, с говном ее смешивали и ни с чем другим, а если ему неприятно слышать, пусть не слушает. А Филиппу и в самом деле было неприятно. Слышал он грубостей на своем веку — ну не меньше, чем всякий, кто ходит по улицам, ездит в трамвае, — и привык большей частью не обращать внимания.
Но оттого, что Ксана произносила не очень умело, но с вызовом, достаточно невинное, в общем-то, слово звучало как-то обнаженно-натуралистично.
— А ты бы хотел, чтобы тебя всегда гладили по головке? Вот ты опять размолчался, потому что нечего сказать.
Оказывается, он размолчался. Хотя на самом деле, это она разговорилась. И нарушила условие: не перебивать.
Да, размолчался, и нечего делать обиженную физиономию. Вот всегда так. Будто не с человеком живу, а с чурбаном.
Фу, уже дошла до чурбана.
— Да, с чурбаном. Ты же меня никогда не называешь по имени. Никогда! Никак не называешь вообще. Мне это не нужно, мне вообще ничего не нужно, но удивительно: совсем никак не называть человека, с которым живешь!
Ничего не объяснишь и ничего не докажешь. Конечно, Филипп сам виноват отчасти: попытался быть объективным, изображал благородство — признавал и свои вины, свои ошибки. А надо твердить, как она: «Я всегда прав, а ты ничего не понимаешь!» И чем напористей, тем лучше. А теперь надо кончать этот бессмысленный разговор. А может, их совместная жизнь стала бессмысленной, потому надо кончать и ее? Мирно разойтись? Судя по сегодняшнему разговору, мирно не получится. Забавно, что началось-то из-за такой малости, что сразу и не вспомнишь. Зато кончилось!..
— Служанок и то называли как-то. А у тебя безымянная. Та-Которая-На-Кухне, да?
Он же обещал: раз она перебила, больше ничего не говорить. И не выдержал:
— Ну знаешь! Да такого мужа, который все продукты… Да такого ни у одной… Раз в день приготовить на троих… Да ты расскажи женщине, которая и работает, и все сама, и с двумя детьми!..
— Правильно, ты помогаешь, спасибо. Даже очень спасибо. Но я не в том смысле, все ты передергиваешь с ног на голову. Не в том смысле я все время на кухне…