И опять Ксана права: если бы шел не в театр, непременно бы взял. Но интересно, что она уверена, что ему придется специально выходить, — о том, чтобы ей погулять с собакой, речи нет вообще.
— Взял бы, да там у них дома кот, неудобно его пугать.
— В прихожей бы посидела, если кот такой трус… Когда явишься-то?
«Явишься»! Большего домоседа, чем Филипп, наверное, не найти. А обращается будто к бродяге, который исчезает на недели.
— Не знаю. Когда освобожусь.
Вышел на лестницу. Захлопнулась дверь. И чувство освобождения.
Зачем ему такая жизнь? Зачем он добровольно себя закабалил?
Он съел по дороге сосиски в каком-то буфете — сосиски со скучным гарниром, которые запил жидким чаем. То, что готовит каждый день к шести вечера Ксана, настолько же несравнимо с этим ужином, насколько несравним оркестр филармонии с оркестриками, игравшими когда-то в кино перед сеансами, — но Филипп испытывал прекрасное чувство освобожденности, а буфетик напомнил ему времена свободы и молодости — и вышло, что он давно так прекрасно не ужинал.
«Поцелуй» он нашел легко. На входе в ЖЭК висела картонная табличка: «Театр — 2-й эт.!» А к двери на втором этаже кнопкой был прикреплен криво написанный репертуар на месяц, из которого явствовало, что спектакли идут примерно через день — ничего себе, самодеятельность!
За дверью оказался коридор, довольно-таки широкий, но весь набитый публикой — большей частью совсем молодой, но мелькали и несколько седоватых ухоженных бород сродни смольниковской. Почти вся публика была устремлена куда-то в глубь коридора, так что виднелись почти сплошь спины и профили, но одна девушка стояла лицом к двери. Увидев Филиппа, она сказала как старому знакомому:
— Снимайте пальто там дальше налево и приставайте сюда к живой очереди.
— И вы в живой очереди?
— И я.
Филиппу захотелось сразу же здесь и остаться, не ходить никуда дальше, где снимают пальто.
— А зачем эта очередь?
Чтобы попасть в комнату, в которой зал. И занять места.
Хорошо: «В комнату, в которой зал»! Хотелось остаться рядом с девушкой, но ясно было, что в комнату, в которой зал, нужно входить без пальто.
— А меня пустят дальше налево? Не подумают, что я лезу без очереди?
— Пустят. Они поверят, что вы вернетесь. Филипп понял, в чем особенность этой девушки: у нее выражение лица как бы вопросительное.
— Хорошо, попробую. Положу пальто. Последней фразой он как бы заверил, что обязательно вернется сюда в живую очередь, встанет за девушкой.
Там дальше налево оказалась большая комната. С одной стороны на стульях были навалены пальто — всё на полном доверии. С другой стороны полкомнаты отделяла занавеска, из-за которой слышались смех и разговоры. Здесь, на половине где пальто, тоже стояли и разговаривали, но голоса из-за занавески звучали совсем иначе: голоса уверенные, радостные — Филипп сразу догадался, что там переодеваются актеры «Поцелуя». Едва Филипп положил свое пальто на груду других, из-за занавески появился Брабендер. Словно специально высматривал Филиппа.
— Пришел? Ну прекрасно! А жена?
— Она не смогла.
Забавно, но Филипп приглушил голос: будто та девушка с вопросительным лицом могла услышать, что здесь говорится про его жену.
— Жалко! Посмотреть можно и в другой раз, но премьера есть премьера! Где твое пальто? Повесь здесь, у актеров. Как почетный гость.
Филипп покорно перенес свое пальто за занавеску, досадуя, что этим отъединяется от той девушки с вопросительным лицом — или правильнее: с вопрошающим лицом? — ведь она как рядовая зрительница положила свое пальто в общую кучу. И надо было бы вернуться к ней туда в живую очередь — ведь он почти обещал! Но Филиппом завладел Брабендер.
— Познакомьтесь, это Леонид Усвятцев, душа и вдохновитель здешних мест… Леня, скажи, кстати, чтобы заняли Филиппу Николаевичу одно место в первом ряду. — Надо было бы попросить два, но почему два, когда он без жены? — Да, Усвятцев, когда-нибудь увидишь эту фамилию большими буквами на афише. Или не увидишь: его сила здесь, среди энтузиастов и любителей, а пойдет в профессионалы — потеряет себя.
Кажется, симпатичный парень этот Усвятцев: сказал ему Брабендер, что не бывать ему на афише большими буквами, — а он кивает и улыбается. Да, возможно, симпатичный, но Филипп все время словно бы видел перед собой ту девушку с вопрошающим лицом — и потому другие лица воспринимал с трудом.
Зазвенел звонок — натуральный колокольчик, которым надо трясти изо всех сил, — и послышалось шарканье: толпа из коридора двинулась в ту комнату, в которой зрительный зал. И та девушка двигалась сейчас, и кто-то другой занял за нею живую очередь.