Антонина Ивановна покровительствует Ксане. Но делает это, пожалуй, чересчур громогласно. Да она всегда громогласна.
— Ксаночка, а тут уж у тебя все готово! Я выключила. Такой запах раздается, такой запах — ну прямо аромат! Муж должен такую жену ужасно любить и на руках носить!
Ну нельзя же так бесцеремонно! По виду — шутка, пускай примитивная, а на самом деле — вмешательство в семейные отношения. Но Филипп не подал виду, что ему неприятно, сказал улыбаясь:
— Для начала я понесу мясной горшок. Потренируюсь.
— Да уж балуешь ты своего законного, балуешь, — заискивающим тенорком подхватил Геннадий Семеныч. Он всегда торопится присоединиться ко всему, сказанному женой.
— Вот еще — мужа! Гостей балую, хотя чего стараться — сытые все.
Стиль Ксаны — противоположный стилю Вероники Васильевны: Ксане как бы стыдно признать, что она может баловать мужа.
— Такой запах раздается, такой прямо аромат т— хоть вонищу нашу перешибет!
«Грязища и вонища» — излюбленные слова Антонины Ивановны. Она никого не обвиняет конкретно, просто постоянно твердит, что вокруг грязища и вонища — хотя нормально в квартире, достаточно убрано. Естественно, не может все так блестеть, как в маленькой квартирке нового дома, — столетняя пыль, она просачивается неизвестно откуда.
Филипп молча взял тряпки, сжал покрепче круглые бока глиняного горшка.
— Будет горячо — поставь! — напутствовала в спину Ксана. — Хотя чего я тебе говорю, ты и так не бросишь.
Во второй половине фразы помимо обычной Ксаниной диалектики прозвучала и непонятная досада, что ли, или разочарование: вот такой он аккуратный, что не бросит, перетерпит, хотя бы и горячо рукам.
Филипп свободно бы донес, горшок сквозь тряпки совсем не обжигал, но зазвонил телефон. Телефон стоит в квартире почти напротив пустой комнаты, так что до Вероники Васильевны даже чуть ближе, чем до Филиппа, но подходит почти всегда Филипп — или все остальные плохо слышат? Подходит чаще всего он, хотя зовут чаще всего не его. Но все равно он отрывается от работы и бежит на каждый звонок, боясь пропустить тот нечастый случай, когда звонят все-таки ему. А если изредка кто-нибудь из соседей зовет к телефону Филиппа, ему всегда бывает неловко, что вот побеспокоились, оторвались ради него от своих дел.
Ну на этот раз Филипп проходил около самого телефона, когда раздался звонок, ни от какой работы ему отрываться не пришлось, только поставить горшок с мясом на телефонный столик. Филипп поднял трубку, уверенный, что звонят кому-нибудь из соседей, или Ксане какая-нибудь болтливая подруга, или отцу — тому часто звонят такие же знатоки города, как он сам. Но услышал голос Федьки, своего великовозрастного сына:
— Привет, фатер!
Давно уже Федька взял привычку обращаться вот так панибратски. И вообще вечно вставляет ни к месту иностранные слова, да еще с ужасным произношением.
— Привет, фатер, как поживаешь?
На такой вопрос вообще незачем отвечать всерьез, поскольку это не столько вопрос, сколько формула вежливости, а уж тем более, когда спрашивает восемнадцатилетний сын — вот так с обращением «фатер» и снисходительной интонацией. И с чего бы эта снисходительность?
Потому и Филипп взял правило говорить с Федькой как бы невсерьез — в сущности, из самообороны, хотя Федька вряд ли догадывается, что отец в разговорах с ним уходит в глухую защиту.
— Привет-привет. А у тебя все доннер-вэтэр в голове?
— А чего? Проветривать все полезно, и голову тоже. Хуже, когда затхлость.
Оставалось надеяться, что, говоря про затхлость в голове, он не имеет в виду близких родственников.
— Ну и какие новости сообщишь на свежую голову
— А чего, просто так позвонить нельзя? Без новостей?
Филипп рад бы поговорить с Федькой просто так, и; о чем, но у них давно уже не получается просто так: видятся редко, подробностей жизни друг друга не знают. А ведь и у тех благополучных отцов, которые живут с сыновьями под одной крышей, часто не получаете: просто так — куда ж Филиппу!