Но до армии еще почти полгода, мало ли что случается в жизни за полгода, и Федя предложил великодушно:
Позвонила бы сама в Москву, Если нужно.
— Я пробовала, — призналась мочка. — Не прозвониться. Линия, что ли, занята.
— Поставила бы на автомат, он прозвонит.
Федя уже месяца три как подключил к телефону память на сто двадцать номеров: нажать только кнопку, и она сама наберет номер и будет повторять вызов хоть тысячу раз, если занято, — пока не дозвонится. Сейчас начали продавать такие же серийные штуки, но они имеют емкость только двадцать номеров — а что такое двадцать? Вот ста двадцати оказалось, в общем, достаточно. И вся премудрость — нажать пару кнопок, но мочка не то что не умеет, но опасается.
— А разве междугороднюю можно? В ней вон сколько цифр.
— Автомату без разницы. Зарядить тебе номер?
— Так ведь не постоянный, только пока в гостинице. Чего ж занимать эту… ну, память механическую?
Мочка избегает называть прямо по имени Александра Алексеевича, вон как крутит: «Непостоянный, пока в гостинице…» Кто — в гостинице?! Но раз так — и Федя закрутит не хуже:
— Ну и что, что не постоянный? Не на скале высекать. Выедет из гостиницы — сотру.
Мочка, стесняясь, сказала московский номер. Федя ввел цифры в память, поставил на вызов — и можно больше не думать про телефон, заниматься своим делом. Дело себе Федя придумал на кухне: чтобы, когда номер отзовется, мочка разговаривала бы свободно.
Если бы не было у него дел на кухне, Федя не стал бы, конечно, уходить просто так, ради одной воспитанности и деликатности, но дело как раз было, так почему не заняться сейчас? Тоже придумал для мочки: специальный датчик, чтобы не горело у нее на плите, если зачитается. По принципу автоматов пожарной тревоги, которые сейчас ставят в новых гостиницах.
Через полчаса Федя вернулся в комнату, взглянул на телефонный пульт — заказ снят. Поговорила мочка со своим Александром Алексеевичей или не застала — спрашивать об этом Федя, конечно, не стал. Мочка читала как ни в чем не бывало, и не понять по ней, удачный ли вышел разговор. Да и вовсе не хотелось Феде этого понимать!
Он зашел за шкафы в свой отсек и стал стелить постель.
— Ты с отцом давно разговаривал? — спросила вдруг мочка.
— Недавно. Два дня. По телефону.
— Как дела у него?
Чего это с ней? Обычно мочка таких вопросов не задает. Иногда звонит сама. Раза три в год. Иногда звонит он. Тоже раза три в год. Три плюс три — целых шесть!
— Как — как? Нормально, наверное. Если что, он же плакаться не станет Жив-здоров, короче.
— Ну хорошо. А то я почему-то подумала… Что такое она подумала?
Разговаривали они, не видя друг друга, разделенные стенкой из шкафов, и от этого возникала какая-то особая интонация доверия. Казалось, еще немного, и мочка расскажет разные дорогие ей подробности про себя с отцом — как поженились, как разженились. Никогда она этого не рассказывала Феде. То есть рассказывала, конечно, но в изложении для младших школьников. Федя догадывается, что существовали какие-то подробности, какие-то нюансы, и в них-то самая суть — в подробностях и нюансах, но их-то мочка до сих пор таила от него. Может быть, сейчас?
— Чего ты подумала? Все нормально у него. Концерт у него будет в филармонии. Видала афиши? Полконцерта, одно отделение.
— Видела. Он, наверное, рад, что в филармонии?
— Наверное. Мне он не кричал в трубку: «Ах, как я рад!»
— Наверное, рад. Раньше его не играли в филармонии.
Наверное, мочка хотела сказать: «Раньше, когда мы были вместе», но не сказала. Да и так понятно.
Федя помолчал. Подождал, не расскажет ли все-таки мочка какие-нибудь подробности и нюансы. Но она сказала только: