Филипп что-то сыграл.
— Слышите? Наверное, ему так было удобнее, он и не заметил, что секвенция неточная. Вот, еще раз — слышите?
Ксана ничего не расслышала. Но Феноменов расслышал. И Смольников тоже. И Донской. Профессионалы!
— Положим, секвенция неточная, — величественно согласился Феноменов. — Но почему вы решили, что это ошибка? Может быть, Шопен и хотел написать неточную секвенцию?
— Такая скука — точные секвенции! — Смольников даже зевнул для наглядности.
— Везде у Шопена точные секвенции, почему же вдруг ему сделать неточную?
Гордость открывателя Филипп уже потерял и почти что оправдывался.
— Везде делал точные, и надоело в конце концов, — снисходительно объяснил Смольников.
— Но надо же, заметили! — Феноменов заговорил с поощрительной интонацией. — Приду домой — тотчас проверю. Сто пятьдесят лет никто не замечал — а вы заметили! В зас пропадает музыковед, Филипп Николаевич.
Ну, это уже прямое оскорбление! Ведь всякому ясно, что композитор, сочиняющий новую музыку, выше музыковеда, копающегося в старой! И сказать, что в вас пропадает музыковед, — это все равно что сказать в лицо, что композитор вы никакой! Ксане хотелось шампанским плеснуть в лицо этому Феноменову! Но самое ужасное, что он в чем-то прав. Зачем Филиппу копаться в этих секвенциях?! Помешан на порядке, на пунктуальности — вот и в секвенциях каких-то там захотелось порядка и пунктуальности. А Шопен на то и гений, чтобы нарушать всякий порядок! Смольников прав: надоели ему в конце концов точные секвенции!.. И здесь, сегодня — Смольников подходил к роялю, чтобы показать что-то из собственной музыки, а Филипп — чтобы придраться к Шопену. Контраст!
Замяли этот спор, заговорили о Репино, где сейчас отдыхают Смольников с Феноменовым. То есть работают, конечно, но в Репино одновременно нельзя и не отдыхать — гулять по лесу, по заливу. Ксана очень любит жить в Репино — и потому что отдельные домики, чувствуешь себя удивительно спокойно и независимо, особенно после коммунальной квартиры; и потому что воздух — ее бронхам там очень хорошо; ну и никаких забот, никакой кухни.
А Смольников Репино ругал — что-то там с отоплением стало не так. И опять слышалась милая детская беспомощность, так ему идущая. Настоящий художник и должен оставаться в чем-то ребенком.
Донской устал, конечно. Ксана первой это заметила, подошла к Филиппу и тихо сказала:
— Пошли. Надо отдохнуть человеку.
Филипп еще колебался, вставать или не вставать, но тут ударил тревогу Брабендер:
— Мы тут кейфуем, а Аркадию Кирилловичу давно пора отдыхать! После такой работы! Настоящий художник всегда выкладывается до конца. Вот и Ксана нам скажет: настоящие балерины никогда же не танцуют вполноги?
Все правильно, хотя теперь отношение меняется: у нынешних молодых другое на уме. Но уж не стала об этом, поддержала честь родного балета:
— Уж конечно: раз вышла на сцену, то выложись вся! Ольга Леонардовна после спектакля однажды свой адрес не могла вспомнить — когда вместо театральной машины подали такси.
На улице Смольников с Феноменовым тотчас объявили, что не повторят недавней ошибки и возьмут мотор. Само собой: ради симфонии Варламова можно было не спешить, а обратно в постели — только на такси!
Брабендер с Брабендершей увязались до метро. Брабендерша все твердила про необыкновенный успех, и на прощание снова расцеловались. Уфф!
— Ну вот, — неопределенно сказал Филипп, когда они остались вдвоем на Невском. — Ну вот…
Кажется, удовлетворен. Неужели не испытал того, что Ксана? Стыда перед полупустым залом? Неловкости перед вдохновенным Аркадием Донским, вынужденным отвлекаться от Моцарта и разучивать Варламова?
— Что — «ну вот»? Филипп, пожалуй, растерялся.
— Ну вообще. Вот и исполнили.
— Да, теперь следующее исполнение не скоро. А чего, она же сказала правду!
Он молчал. До самой Фонтанки молчал. Обиделся. Когда обижается, всегда молчит. Надувается. Дает почувствовать.
Ксана тоже молчала. Сам виноват, если он обижается на правду. Но все-таки заговорила первая, дойдя до Аничкова моста. Проявила великодушие:
— Уж я-то знаю от и до, как это — выходить на сцену. Субъективно и объективно.
— Я сегодня не выходил. Не считать же, что вышел поклониться.
— Раскланяться! Поклониться можно могиле. Элементарно поправила, а он, кажется, опять обиделся. И снова она заговорила первая. Продолжила:
— Ты выходил своей симфонией. Это то же самое. Я-то знаю, что значит выходить на публику. Сама всю жизнь.
— Ты-то больше танцевала у воды.
У воды… Ничего он не понимает. В Ксане ничего не понимает. Нашел, чем уязвить!