Вольт совершенно ясно представлял себе будущий мир всемогущих людей, когда антропомаксимология станет точной наукой, которой сможет воспользоваться каждый. Мир физического совершенства. Мир подлинного разума, энциклопедических знаний, невозможных сейчас открытий. Ну что ж, Вольту предстоит жить в этом мире, раз у него впереди не меньше ста двадцати лет. И как бы он жил, чем бы жил — без этого постоянного предчувствия близких перемен? Вольт не представлял.
Не только он, хотят необычного все: выскочить из обыденности, зажить совсем по-новому! Но редки такие, как Родион Иванович Груздь, которые понимают, что необычность достигается трудом. Большинство надеется на внезапные чудеса: отсюда мечта об инопланетянах, экстрасенсах… Конечно, это замечательно, если бы прилетели инопланетяне и всему научили, — слишком замечательно, чтобы случилось на самом деле. На самом деле нужно надеяться только на себя… При этой мысли снова вспомнились Надины глупости — и подумалось о ней без жалости: тоже сама виновата, сама создала ситуацию. Чтобы достичь максимума, чтобы все стали всемогущими, нужно возненавидеть человеческие недостатки, а не потакать им, называя эти потачки гуманностью. Подлинно гуманны только высшие требования к человеку, а всякая потачка слабости — камень на пути прогресса…
Послышался ключ в двери. Вольт посмотрел на часы: 23.08. Всего лишь. Мог бы прийти и в час ночи, да и в два. Или Перс начал остепеняться?
Сразу же и мамины шлепающие шаги.
— Петюнчик! Наконец-то! Обещал в семь! Я уже начала волноваться!
Послышались неизбежные поцелуи. Вольт тоже вышел в прихожую.
— Волька, это я! Как дела? А Надя уже спит? Тогда давайте шепотом.
Вольту не захотелось так сразу сообщать о разрыве с Надей — в прихожей, словно бы мимоходом. Хотя и отрублено окончательно, но говорить об этом тяжело — успеется. Он промолчал, но молчанием как бы подтвердил, что Надя спит.
Перс старался говорить шепотом, но то и дело срывался на полный голос:
— Позвонил Дале, у меня для ее дочки итальянский словарь из Москвы, она просила, занес ей туда… как это — лаборейро… на место работы, в школу то есть, а там педсовет, пришлось ждать, потом помог ей до дома, потому что полный портфель тетрадей. У Дали интересная дочка. Итальянский — это неплохо, и к эсперанто он ближе, чем германские. Вот только зря она взяла вторым английский. Я ей объяснил, что будущее за эсперанто, а английский только временно узурпис… как это — захватил законное место международного!
Перс никогда не упускает случая выказать неприязнь к английскому, который старается узурпировать функцию международного языка.
Матушка разнежилась, глядя на Перса.
— Петюнчик обо всех заботится! Тащил этот словарь, а словари же ужасно тяжелые! И ты подумай: с Охты пешком! Такой конец!
— Ну что ты, у вас все расстояния короткие после Москвы! Я люблю ходить пешком для физкультуры. Волька плавает в бассейне, а я хожу пешком.
Судя по комплекции брата, ходьба отнюдь не заменяет бассейн — Вольт уж не стал говорить об этом вслух,
— Все знают твою доброту и пользуются. Пришлось ведь тебе бегать искать этот словарь. Потом тащил, да еще пошел относить сам. Уж могла бы прийти взять, а не затруднять тебя.
Мама осуждает Далю. И за то, что не вышла за Перса — московскую историю она не знает, — и за то, что теперь продолжает знакомство, обращается с просьбами: маме кажется, что это неприятно Вере, жене Перса. А может быть, и вправду неприятно? Вольт давно уже не понимает, что такое ревность, так трудно и представить, что ревнуют другие.
— Ну что ты, прошелся с удовольствием! И в школу зайти интересно. Я сейчас веду кружок в одной школе. Первый школьный кружок в Москве. И есть даже проект, чтобы ввести эсперанто в качестве иностранного языка. В той же школе, где сейчас кружок. Тогда сделаюсь учителем.
— Ты же преподавал студентам! — гордо напомнила мама.
Перс закончил по классической филологии и преподавал латынь в медицинском институте. Но ушел, как только началось оживление с эсперанто.
— Ну, это совсем другое. В языках школьный учитель гораздо выше университетского преподавателя. В идеале. Потому что по-настоящему надо учить языку детей. Студентам уже поздно. Да и что преподавал — латынь никому не нужную.