От неожиданности все рассмеялись.
— Почему как терапевт, Николай Акимыч? — спросила Лида.
— А как же: хирург — он разрежет и посмотрит, а терапевт видит насквозь, не разрезая.
Рыжа снова подошла и положила голову Ксане на колени. Ксана схватила собаку и поцеловала в черный нос.
— Рыжуня, ах ты невозможная животина! Скажи, сами жрут, а мне не дают. Забыли! Да, вот и верь после этого людям. Нет, скажи, обо мне помнят, дадут, когда остынет.
— Обо мне бы так заботились, — наигранно капризно вздохнул Ваня Корелли.
— Будто не заботятся?! Да если хочешь знать, современная забота не в том, чтобы накормить, а в том, чтобы оставить голодным! Чтобы не обжираться! Вот Кинуля мне наложила три кусища — думаешь, это забота? Это она завидует! Балетные, они нам, оперным, всегда завидуют, что мы в теле. Вот и хочет совсем уж перекормить!
— В логике это называется приведением к абсурду, — объяснил Степа Гололобов.
— Вот именно, чтобы у меня стало абсурдное пузо. А я тоже хороша: поддаюсь. Не-ет, не зря зовусь Пуза-новой!
— Взяла бы от меня фамилию, — пожал плечами Ваня. — И звучало бы, представляешь: «В партии Лизы — Лидия Корелли», а?!
— Нет уж, милый, актрисы фамилий не меняют. Мужей бывает много, а своя слава одна. Вон Кинуля — так и осталась Толстогубова, хотя у Филиппа тоже ничего себе фамилия, да? «Ксения Варламова» — звучит?
— Ну, я-то вышла, когда все в прошлом. Сделала двойной выход: на пенсию и замуж.
Подобные сентенции Филипп слышал от Ксаны много раз, и все-таки не привык и до сих пор обижается: выходит, быть за ним замужем — это доживание, прозябание. И хоть бы была в прошлом примой — нет же, едва выбилась из кордебалета в корифейки, маленькая лебедь в четверке — пик карьеры.
— Зато какое прошлое, Кинуля! Помнишь, как мы?.. Ведь горели, честное слово!
— Только этим и жили! На сплошном фанатизме! В зале по двенадцать часов. И все за закрытыми дверями. Все партии готовили — для себя, потому что знали, что не дадут станцевать. И все равно никакой зависти, потому что выйти хоть в третьей линии — уже счастье! Там сразу какое-то сплошное вдохновение! На сцену! Это же был для нас храм! Разве теперь так относятся? Теперешним поменьше бы поработать — побольше бы в поездки. А в училище преподавателям просто хамят. Я встретила нашу Матушку Кураж — ты ее не знала, она у нас в училище вела характерный, — так она плакала! Ушла, потому что не выдержала. Хотя хорошо, когда раскованные и естественные, вроде как ты говорила, но зато и хамство от этого.
Как так можно про себя: «сплошное вдохновение»! Пусть другие вспомнят и скажут, какое такое было вдохновение. А насчет храма на сцене — это высмеял еще Чехов, но живуч оказался бутафорский храм.
Чтобы избежать продолжения умилительных воспоминаний, Филипп готов был рискнуть — послушать самодельные стихи.
Всякие бывают молодые. Почему обязательно видеть хамство? Вон у папы на работе, в его троллейбусном парке, — стихи пишет, да?
Николая Акимыча не надо уговаривать — он включился мгновенно:
— Забавный парень. Водитель, как я. Только сам говорит, что, мол, временно, что вы еще гордиться будете, с кем работали.
— Ну и как, будете гордиться, Николай Акимыч? — серьезно спросила Лида.
— Кто его знает, Я в новых стихах не очень понимаю. Вот когда «На берегу пустынных волн», тут все ясно. Или про любовь: «Я помню чудное мгновенье». Я так понимаю, что выше Пушкина не прыгнешь, сколько ни старайся.
— А зачем же стараются, пишут? — так же серьезно допрашивала Лида.
— Не знаю. Время другое. Пушкин же не мог написать про эту войну, скажем.
— Значит, пробел восполняют? А про любовь и не стоит после «Чудного мгновенья»?
— Не знаю. Там ведь чувство самое такое полное, с большой буквы. А этот вот — тоже вроде и про любовь, а может, и не про любовь — смутно как-то. Ну правда, он, может, и не настоящий поэт. — Николай Акимыч достал листок. — Вот, если хотите. Сам себя переписывает и всем раздает. Говорит, разбогатеете потом на моих автографах. Читать, значит?