— Про любовь? Ну конечно — закричала Лида.
— Говорю ж, что и не очень про любовь. Наполовину как-то.
Николай Акимыч до сих пор с легкостью проходит медкомиссию — грозу всех пожилых водителей. Вот и читать взялся без очков, только листок отставил далеко.
Взвалить на себя весь мир, И всю безнадежность мира, И идти единственным атлантом С душей, закованной в латы. Взвалить на себя свою голову. И все мысли, рвущие голову, И идти измученным атлантом, И лизать израненные лапы.Читал Николай Акимыч плохо. Он, видно, не мог решить, всерьез читать или в насмешку, и потому интонация колебалась. А Филипп, настроившийся посмеяться, потому что не зерит он во всякую самодеятельность, неожиданно поддался обаянию странных стихов.
И нет на свете женщины, Бесконечно ласковой женщины, Все прощающей, Все понимающей, Голову в колени принимающей. Так идешь одиноким атлантом, На любовь ставишь заплаты, А любовь все равно рвется, Об острые мысли рвется, А мысли кромсают голову, И нет ей теплых коленей.Николай Акимыч замолчал, оглядывая присутствующих в некотором недоумении: смеются или нет? Рассмеялся Степа Гололобов:
— «На любовь поставить заплаты»! А что — тоже образ!
— Ах, перестань, пожалуйста! — рассердилась Лида. — Очень даже искренне, а что еще нужно? Он что — некрасивый совсем, ваш поэт?
— Нет, парень — что надо.
— Тогда странно, конечно, что «нет на свете женщины». Или — не угодить на поэта? Все-таки храните автограф, Николай Акимыч, храните, может, и правда, гордиться будете. А как его фамилия, если вдруг встретится где-нибудь в настоящем журнале?
— Макар Хромаев.
— Не повезло ему, бедному, с именем! — Степа Гололобов по-прежнему смеялся, но как-то раздраженно, как будто неизвестный поэт чем-то обидел его. — Всегда будут поминать телят, которых он гонял или не гонял. И фамилия. Всякий не удержится, будет шутить, что у Хромаева хромает рифма.
— Можно взять псевдоним, — сказала Ксана. — Хотя ни под каким псевдонимом свою суть не спрячешь.
Филипп хотел сказать, что фамилия не имеет никакого значения для поэта — были бы хорошие стихи: вот Блок — смешная же фамилия, если вдуматься, но кто вдумывается, кто замечает? Но ничего не сказал.
И Баня Корелли словно был смущен стихами и поспешил закончить обсуждение:
— Похвастайтесь теперь, Николай Акимыч, своим хобби. Настругали чего-нибудь новенькое?
Ну, Николая Акимыча хлебом не корми! Он не только интересуется историей Ленинграда, но и делает макеты, притом макеты особого рода: реально существующие здания Николай Акимыча не макетирует, это ему скучно, — нет, он либо воплощает неосуществленные проекты, либо возрождает разрушенные или перестроенные дома. Сделать такой макет — всегда целое исследование, так что гордиться у него все основания. За эти макеты его носят на руках в Клубе знатоков города, устраивали уже однажды выставку. Жаль только, что хобби это (кстати, самое слово хобби почему-то ужасно режет слух Филиппу) весьма стеснительно для окружающих: вечно в комнате стружки на полу, разбросаны архитектурные детали, тюбики из-под краски, да к тому же всегда пахнет клеем, лаком, ацетоном, у Ксаны с ее хроническим бронхитом бывает от этого аллергия. Если бы им еще одну комнату, ту, что освободилась после старого гомеопата…
Николай Акимыч суетился, сновал между чертежной доской, верстаком, низким столом, на котором и высилось под чехлом его новое изделие. Казалось, сейчас он заденет своим выпуклым животом чертежную доску, опрокинет самый макет — но никогда он не задевает и не опрокидывает.
— Сейчас-сейчас. Как не показать? Думал, еще посидите, покушаете, но если накушались — я сейчас… Вот!
Николай Акимыч эффектным движением сдернул чехол.
— Вот! Колокольня Смольного собора. Должна была стать высшей точкой Петербурга, выше Петропавловки. Я здесь тоже еще пока только на втором ярусе, посмотрите вот на чертеже, какая она будет.
На чертеже колокольня выглядела невыразительно. Зато на макете, даже недостроенная, непокрашениая, лишенная пока мелких лепных украшений, она впечатляла. Великое дело — объем.
— Замечательно, Николай Акимыч! Вы — кудесник!
— И как все точно. Я не знаю, но чувствую, что все точно, скрупулезно! Поразительно! Прямо искусство!