Николай Акимыч простодушно сиял.
Филипп был рад за отца, тот поработал и получил признание. Но все-таки… Отец — всего лишь дотошный копиист, и за дотошность, за повторение чужой работы, пусть и не воплощенной, — такой успех. И как сдержанно, неуверенно, с полунасмешкой похвалили стих этого неведомого Макара… как его? От слова хромать. Прекрасный стих. И ведь не сравнишь два вида труда: создать свое — стихотворение ли, здание ли, или повторить чужое. Вот и сам Филипп никогда не удостаивался таких восторгов — от той же Лидуси, от того же Степы Гололобова, который сейчас в восхищении от макета, от рабской копии… Чем-то родственны и те восторги, которые пожинают исполнители, все эти скрипачи и дирижеры, — их чествуют как полномочных послов самого Бетховена или Шопена. А снисходительность, с какой музыковеды, закопавшиеся в прошлый или позапрошлый век, относятся к современным композиторам! Этим-то гробокопателям чем гордиться?! Не они же написали «Страсти по Матфею» или «Пиковую даму». А держатся так, будто отчасти и они… Далеко Филипп отвлекся от недостроенной колокольни Смольного собора. Или не так уж далеко: механизм всех подобных неумеренных восторгов всегда один и тот же — легко восхищаться апробированной классикой, не нужно напрягать собственный вкус.
Пока гости восхищались — авансом! — еще не достроенным макетом, Филипп помогал Ксане убрать со стола. То есть даже не помогал, а убирал вполне равноправно. Например, уместить в холодильник недоеденные закуски он умеет лучше Ксаны: сгребает в эмалированные миски, ставит их друг на друга — и все помещается, хотя закусок остается столько, что хватит доедать на целую неделю. И укладывает быстро, а если Ксане что-нибудь нужно в холодильнике, она держит его распахнутым по полчаса — Филиппу всегда неприятно смотреть на такое разгильдяйство.
Так же вдвоем они накрыли стол к чаю. Лида отвлеклась от своих восторгов по поводу макета, заметила старания Филиппа и умилилась:
— Какие же вы дружные! Все вдвоем! Моего Ваньку не заставишь пальцем шевельнуть по хозяйству.
— Бог разделил труд на мужской и женский, — важно сказал Ваня Корелли. — Когда я дверь обивал или делал антресоли, ты же не шевелила ни одним своим пальцем.
— А вот Филипп помогает. Ты посмотри: он впереди, Кинуля за ним — как корабль и шлюпочка.
— Шлюпочка, шлюпопочка, — подхватил нараспев Ваня.
— Что вы принесли, корабль и шлюпочка? Смотри: пирог, еще торт. Что ты со мной делаешь, Кинуля? И вправду решила довести мое пузо до абсурда? И научилась все делать. В театре, ты не поверишь, Филипп, ну ничего не умела.
— Надо, так и научишься. А я и сейчас ничего не умею. Все импровизация. Сама не знаю, что получилось.
Прекрасно она знает, что получилось. Но обязательно нужно сказать, что не знает, что вообще не умеет готовить, — это уже не кокетство, а какой-то скучный обряд скромности.
Лида тоже это поняла, отмахнулась:
— Видали мы таких неумелых! Но ты не поверишь, Филипп, тогда в театре, когда жили вместе, действительно ничего не умела. Научилась ради тебя.
— Просто были другие интересы. А теперь не осталось никаких, кроме кухни. Кухня — тоже искусство, я ничего не говорю, если заниматься всерьез, как мама Ольги Леонардовны занималась, вот уж она могла хоть книгу написать! А я и правда не умею. Когда целый день у плиты, чему-нибудь научишься.
«Целый день у плиты»! Кто бы говорил. Завтрак Ксана не готовит: Филипп ест бутерброды или какие-нибудь вчерашние остатки, сам себе варит кофе; днем тоже только слегка перекусывает из того, что найдется в холодильнике; ну вот к шести часам Ксана готовит — полуобед-полуужин. Один раз в день на троих — и это называется «целый день у плиты»?! Да к тому же Филипп приносит почти все продукты, если Ксана что-нибудь купит раз в неделю — целое событие! Она часто нездорова, Филипп ей помогает — ничего страшного, он не жалуется, но зачем она при этом плачется: «целый день у плиты»?! Да услышали бы тысячи женщин, которые целый день на работе, возвращаются с полными сумками, готовят завтрак, обед и ужин на большую семью, — услышали бы они, так, наверное, закидали бы гнилой морковкой за такое нытье: «целый день у плиты»!
Филипп ничего не сказал, конечно, — не жаловаться же той же Лидусе. Да и вообще он никому никогда не жалуется: жаловаться — дурной тон. Ничего не сказал, приятно улыбнулся — пусть думают, что он домашний тиран, который держит жену целый день у плиты.
После чая все разом собрались уходить.
Уже вставая, Лидуся спохватилась: