Сияющий солнечный день внезапно растворился в молочных серых сумерках, тянет влажной прохладой, и когда мы в очередной раз взлетаем на гребень волны, то напрасно пытаемся разглядеть вдали наш корабль. С запада наползает нечто. Ветер усиливается, холодает. Из-за постоянных взлетов вверх-вниз нельзя определить, что именно надвигается: дымка, холодные испарения или туман. Нам только этого не хватает! Конечно, у нас есть компас, но зачем он сам, если из-за бесконечных поворотов мы не имеем ни малейшего представления, какого курса следует держаться, чтобы найти корабль.
Никто из нас не сказал еще ни слова. По лицам моих друзей я вижу, что Антон и Гейн сразу же осознали всю серьезность случившегося и понимают тяжесть нашего положения.
Я никак не могу принять какое-нибудь решение. Может быть, именно сейчас начнет клевать, а дымка рассеется так же внезапно, как и пришла… Разве не стоит попытаться что-либо поймать?
Разумеется, мне совершенно ясно, что я, как рулевой, несу ответственность за все, что может случиться. Конечно, мы можем выжидать, пока нас не найдет радарная установка. Она начнет действовать, как только закончится ремонт корабля. Но в этом случае «старик» никогда больше не разрешит ловить рыбу с лодки. Да и вообще как это будет выглядеть?
Я делаю над собой усилие и решаю выполнить долг и прекратить ужение.
Мне очень жаль. Глушим мотор и совещаемся. Дымок превращается в туман, уже едва можно разглядеть гребни набегающих волн, мы оказываемся внезапно в нереальном мире, в мире призраков. Ничто больше не напоминает о том веселом летнем дне, который окружал нас каких-нибудь полчаса назад. Даже безобидная рябь выглядит сейчас враждебно, возникая из пустоты и исчезая в серой мгле.
Затем мы совершенно выключаем мотор и напряженно вслушиваемся. Может быть, с корабля нам подают сигналы. Но ничего не слышно, кроме легкого шума движения воздуха, когда мы с гребня волны опускаемся вниз. Пытаемся восстановить в памяти, какими курсами мы шли и какие расстояния проделали: надо решать, в каком направлении следует искать наш корабль. Примерно вычисляем курс и заводим мотор. И тут я вспоминаю об удочках. Пока мотор был выключен, приманка ушла в глубину; нам повезло, что леска не запуталась в винте.
Передаю мотор Гейну и вытаскиваю леску. Уже намотал примерно половину лески, как вдруг начала поскрипывать катушка удочки на противоположном борту, затем она завывает так оглушительно, что перекрывает шум мотора. Я бросаю леску и хватаю удочку: она рывками тянет вниз. Антон глушит мотор, я борюсь с отчаянно сопротивляющейся рыбой. Она сидит на блесне и совершенно не хочет вылезать наверх. Временами шнур резко уходит вниз.
Огромная рыбина бьется на другом конце шнура. Она никак не хочет сдаваться и не дает себя вытащить.
Постепенно мы оба устаем. Но рыба устает все-таки больше, чем я. Шнур идет вверх, я выигрываю. Рыба внезапно выныривает на поверхность; примерно в 30 м от лодки мы слышим шум ее прыжка, но увидеть ее не можем: туман за это время совершенно загустел.
Но вот моя рыба, перестав сопротивляться, сдается и наконец дает себя вытащить из воды, поднять в лодку. Рыба оказывается молодым тунцом в 5 фунтов. Ах, если бы нам попался настоящий огромный тунец! Мы же опускали леску на большую глубину, а когда мотор заглох, блесна затонула по меньшей мере на 50- 60 м, а может быть, и больше. Вот где сегодня рыба, вот почему так пусто наверху. Я сержусь на упущенную возможность. Утешают меня только лица Антона и Гейна, которые забыли о тумане и с восторгом разглядывают рыбу. Она, слегка вздрагивая, лежит на дне лодки.
Однако пора вернуться к суровой прозе жизни. Мы продолжаем плыть по молочно-белым Бискайям и не можем различить, где кончается вода и начинается воздух. Сидим, окоченевшие, мокрые, ведем лодку, все время заглушая мотор и прислушиваясь. Различаем на воде следы масла и решаем следовать по ним, хотя уверены, что как раз в этом направлении никак не может оказаться наш корабль, и вдруг до нас доносятся глухие звуки такой знакомой нам сирены.
И вот мы уже качаемся у борта корабля, шлюпбалки медленно втаскивают нашу лодку, мы стоим на палубе, видим озабоченные лица товарищей - и тут только до конца осознаем, какой опасности подвергались. Как чудесно, что мы снова дома, на корабле!
Вечером от тунца «старику» отрезали солидный кусок.
А туман еще двое суток стоял над морем…
‹№ 38, 1978)
Авторизованный перевод с немецкого Ю. Мадоры
Богдан Гамера
Хорошая вода
- Ты вот говоришь, что рыбалка с удочкой - это слишком мало для большого приключения. Смотря кто как к этому относится. Хемингуэя ты, конечно, читал, да? Я уж не говорю о повести «Старик и море», а имею в виду рассказы о ловле с удочкой. Читал ли ты их?
- Читал. И еще читал бы и перечитывал. Но, мой милый, то ведь Хемингуэй!
- Вот именно, что то Хемингуэй, то Америка, там все может приключиться, не так ли? Дескать, не то что в нашей северной стране, да? А вот со мной, знаешь, произошел такой небывалый случай, который может приключиться только в нашей стране.
- Ты поймал во-о-от такую рыбу!
- Нет.
- Огромная щука затянула тебя вглубь, а ты схватил ее за уши и выбросил на берег.
- Я поймал одну жалкую плотвичку.
- Ну и что из этого?
- Если хочешь послушать, я тебе расскажу.
- Слушаю, слушаю с большим напряжением.
- Можешь и без напряжения, это уж твое дело. Ну так вот, как тебе известно, наши воды из-за хищнического отношения к рыбному хозяйству, отравления сточными водами и браконьерства остались почти без рыбы. Правда, союз рыболовов взялся за дело, и в некоторых местах это уже чувствуется, но настоящих результатов придется ждать еще много лет. В таких условиях открытие какой-нибудь хорошей воды, где рыба еще клюет, - это сенсация. Один мой приятель открыл такую воду. Не буду подробно объяснять где, потому что тебе это незачем знать. Он мне порассказал о ней таких чудес, что я решил съездить туда. Материал для репортажа найдется в любом месте, а если вдобавок к этому еще удастся хоть раз по-человечески поудить рыбу…
- И пережить большое приключение.
- Да ну… На приключение я не рассчитывал. Хотя, впрочем, каждая рыбалка с удочкой - это приключение. Все дело лишь в том, кто как на это смотрит. До той местности я добрался без труда, но отыскать описанные озерца было не так просто. Какое-то там «кривое озерцо», какие-то «торфяные озерца» и «хорошая вода» - все эти названия, наверное, были придуманы моим приятелем или использовались лишь удильщиками, а для непосвященных людей это были обычные озерки. Наконец мне попался знающий человек. Поднявшись с ним на небольшой холмик, я смог подробно ознакомиться с топографией местности. Он показал, где торфяные озерца, где кривое озерцо, но меня больше всего интересовала хорошая вода.
- Вы видите вон те четыре ольхи, стоящие рядышком?
- Вижу.
- Это там. Только не идите туда прямо, потому что тут такая топь, что и резиновые сапоги не помогут. Вам нужно вернуться и потом пойти направо по тропинке.
Я поблагодарил его и нетерпеливо тронулся в путь. Все в основном соответствовало объяснениям приятеля, только вот он не сказал, что надо столько времени потратить, прежде чем дойдешь до места.
- Но вы там наверняка застанете деда, - добавил мне вдогонку мой любезный информатор. Из его тона явствовало, что эта дополнительная информация имеет какое-то особое значение.
- Какого деда? - спросил я ради приличия.
- Да есть тут у нас один дедушка, который в эту пору всегда сидит над той хорошей водой.
- Ну так я посижу вместе с ним.
- Хе! Это не так просто.
- Почему? - мое нетерпение быстро росло.
- Он вас сразу же спросит: «А членский билет у тебя есть, сынок?»
- Отвечу, что есть.
- «А правила знаешь, сынок?»
- Знаю.
- «Ну так мотай, сынок, на двадцать метров отсюда!» - он прокричал это голосом, изображающим непреклонность и начал смеяться. - А когда вы отойдете на двадцать метров, то там могут клевать только уклейки.