Над рекою не спеша пролетела доверчивая птица чайка. Острее разливается запах воды, иван-чая, ивовой листвы. Тишина такая единая, всеобщая, что не хочется взмахивать спиннингом и вновь посылать блесну за щукой. Даже песчинка в барабане катушки, позванивая, раздражает…
И тут откуда-то объявился и стал вплывать в русло туман, пепельный, росный. Туман еще не осмелел, надвигается не плотным валом - островами. Это впереди. А оглянулся назад - утонула в тумане излучина Покши.
Над вечерней рекой, рассекая клубы тумана, понеслись посвисты иволги. А на левом берегу, в ельниках, загулькал, при- станывая, вяхирь.
Осенняя речка - речка без тайн. Вода прозрачна, чиста, холодна - все видно: коряги, камешки, бурую траву на дне, песок, старые деревья. Закинул удочки - незачем поплавки сторожить. Вот пришли окуни в полосатых тельняшках. Поглядели на червяков, засмеялись окуни: «Э, дядя, мы сыты!» Виляют хвосты, гребут плавники - мимо. И еще стаи четыре проходили, и у тех на носах то же самое написано.
Рыбацкое счастье - в чем оно? Неужели в том, чтобы принести леща, десятка полтора окуней?! Да бог с ним, с уловом! Вот пойду по всем заветным местам да погляжу, какая рыба там ходит. На свободе. В родной стихии… Скажете, это детство? Вот и славно! Пусть в человеке живет детство. Ведь детство - это удивление и открытие. И радости. Самые чистые на свете.
Удочки смотаны, и я шагаю берегом реки. Тут, у старой ветлы, брали окуни. Сколько же их! Плавают, прогуливаются. Вот два «лаптя» сошлись нос к носу. Обсудить будущие зимние дела?… А этот - ну, настоящий агрессор, так и норовит задеть хвостом своего маленького соседа!
А куда мчится эта стайка окуней? Если не затормозит вовремя, то быть ей на берегу. Нет, как по команде, круто развернулась к коряге. И остановилась, не шевеля ни хвостами, ни плавниками.
Весной, побушевав вволю, речка отторгла от берега крохотный островок. И вот в проход между островком и берегом повадились ходить голавли. Очень осторожная, степенная рыба! Надо стать за кусты, и тогда увидишь, как здоровенные, серебряносиние голавли с огнистыми плавниками идут против течения.
Словно вода отшлифовала тело рыбин. Голова красива, а в корпусе стремительность. Сильная рыба. Гордая рыба. Крупные голавли ходят в одиночку. Реже парами. Они словно понимают свое величие, и каждый будто хочет покрасоваться перед тобою в одиночку.
В мельничном омуте (тут когда-то, еще до войны, стояла мельница) водятся щуки. Когда я подошел к омуту, что-то сильно плеснулось у противоположного берега. Пришлось подождать, пока я увидел серебристо-желто-зеленую щуку. Она шла стремительно. Красивая и страшная. Торпеда и гроза реки. Время от времени щука открывала пасть и пускала пузыри. Наверно, ей не нравилась хрустальная чистота воды в реке: далеко заметна всей рыбе. А рыскать, долго гоняться за добычей - не в характере щуки.
Я шагал к своей избе весело. Сосед Лев Владимирович остановил.
- А улов?
- В речке. - Разумеется, я не сказал ему, что на речке занимался тем, что разглядывал рыб.
- Ну, пойдем, я дам тебе на жаренку. С утра наловил в своем пруду карасей. Подросли за лето.
В начале лета Лев Владимирович ловил карасей в болотных озерах и сажал в свой пруд.
Он выбрасывал карасей, широких, золотистых, прямо на траву, говоря:
- Уха из карася, можно сказать, ничтожная, а вот поджаришь в сметане - царская еда. Я читал, Петр Первый карасей из нашего Чухломского озера требовал доставлять ему живыми, в садке. И возили.
Снежок похрустывал под ногами. Подпираясь пешней, я спустился с бугра к тихой - без рыбьих всплесков, без волн, без журчания струй - речке Покше.
Покша в белых берегах какая-то непривычная, задумчивая. И вверх по течению и вниз по течению ледяные забереги, только ближе к середке открытая вода, стальная и даже черная, в которой не отражаются ни небо, ни прибрежные ольхи и ельник. Лед бело-зеленый с неровными краями, отороченными тонкой нежной бело-синей бахромкой. Ледяная бахрома купается в воде.
Лед никем не опробован, нет следов. Где же найти подходящий бочажок, чтобы в первый раз половить окуней со льда? На Конской ямке? На Купалке? На Воронке?… Не обойтись без разведки, и вот мы с Сигналом (Сигнал тоже пока не признает реку, часто останавливается, приглядывается, принюхивается, ужимаясь, с опаской забегает на лед и тут. же выскакивает на берег) ведем поиск. Продираемся зарослями голого лозняка, мнем хрупкие камыши и жесткую бурую осоку.
Запах морозного снега бодрит.
В который уже раз я убеждаюсь, что лед тонок, с одного замаха прокалывает его пешня. Только в бочагах, где движение воды спадает, береговой лед держит меня, да и тут нужно быть начеку.
Там и сям в реке, словно шкуры белых медведей, на островках надежно залег снег. Бурая куга поникла, светло-желтый камыш с проседью на метелках. Камни над водой тоже в новеньких белых чепцах. Без листвы лозняки на берегах сразу поскром- нели, утратили свою загадочность. Все непохоже: и берега, и река. Все стало строгим, четко выраженным и холодным.
С берега на берег лениво перелетают вороны; кажется, они спят на лету, проскрипит сердитая сорока, и ее резкий голос долго рассеивается над рекой.
Неожиданно пробилось, прокопалось и встало над лесами и рекой солнце - жестяно-холодный белый кружок. Даже глядеть страшновато на белое солнце.
По всему видно, что Покша взяла себе отдых. И надолго.
Но перед Воронкой, на быстринке, вода пела тем же бодрым, что и летом, голосом. Как я обрадовался ему! Стою, слушаю… Все вернется. Только нужен срок. Жди… И еще укор услышал я в этом голосе: нужно любить речку не только летом, но и тогда, когда она в белых берегах.
‹№ 39,1979›
Анатолий Приставкин
Дело о браконьерстве
К вечеру они заявились к нам опять. Директор совхоза и его молчаливый спутник. Но приехали они вместе с милицией.
Милиционер, молоденький белобрысый парнишка, был явно навеселе и держал для чего-то в руках - может, для большего устрашения - полосатый гаишный жезл.
- Эти? Браконьерствовали? - спросил он, выходя из машины и указывая жезлом на нас.
Мы, то есть я и моя жена, и сестра моей жены с мужем, все стояли у палаток и смотрели на прибывших.
- Они самые, - подтвердил директор. Прищурившись, он поглядел на нас и отвернулся.
- Ну что же, граждане-товарищи, - спросил милиционер, напуская на себя строгость, - будем предъявлять орудие браконьерства или будем сопротивляться?
- Вы о чем? - спросил Володя и невинно поглядел на милиционера.
- О том, - сказал милиционер, - что вы ловили недозволенным методом, то есть сетями, здесь рыбу… И свидетели подтверждают.
- Вот здесь ловили, у самого берега. - Директор ткнул пальцем на травяной пологий берег, где стояли наши палатки.
Поигрывая полосатой палочкой, милиционер прогулялся вдоль палаток, даже заглянул в одну из них, осмотрел «Жигули».
- Была у них сеть, мы сами видели, - повторил директор. - Мы стали их увещать, а они начали грубить!
- Вы сами грубили! - сказала Надя.
- Ах, это я грубил! - вспылил директор и сразу как-то побледнел. - Стыдно вам, товарищи. Приехали в чужое место на природу и стали хулиганить! Где ваша совесть?
- Не вам о совести говорить, - врезалась в спор моя жена. - Приезжаете по ночам, да еще пьяные, да еще грозитесь! Вы же детей напугали!
- Ну ладно, ладно, - произнес милиционер миролюбиво. - Так вы что же, отказываетесь отдать сеть?
- Нет у нас никакой сети! - сказал Володя.
- Есть у них сеть, они ее спрятали! - воскликнул директор.
Милиционеру стало скучно слушать нашу перепалку. После некоторого колебания он строго, хотя строгость никак не вязалась с его безмятежным, почти детским, лицом, заявил, что вынужден снять номера нашей машины, чтобы мы никуда не уехали, а завтра в милиции разберемся.
С помощью молчаливого спутника директора милиционер долго отвинчивал номера, но смог отвинтить только передний. Держа его, как держат при докладе папку, милиционер сел в директорский «газик», сел и сам директор. Полоснув узким пучком света по яркой, странно зеленой в лучах фар траве, они медленно проехали по лугу, оставляя за собой след, выехали на грейдер и укатили. Запахло пылью, стало сразу темно.