- Надень червя!
Я надевал. Она забрасывала удочку по-женски, через голову, и каждый раз попадала в самые водоросли. Я шипел на нее:
- Перебрось, там только крючки отрывать!…
Она вытягивала удочку, и на ее крючке оказывалась рыбешка. Она снова просила меня:
- Надень червя.
Я снова надевал, она забрасывала в траву и снова вытаскивала рыбешку. У Ярослава по-прежнему не клевало. Он мрачнел, мрачнел, наконец не выдержал и:
- У какой-то дурехи-девчонки каждую минуту на крючке рыбка, а у меня, большого советского поэта, - ни одной!
Действительно, рыба совсем не хотела считаться с тем, кто ее ловил…
Через несколько дней Ярослав пригласил меня на рыбалку в Тарусу, где он снимал дачу…
Когда я проснулся на рассвете и вышел в огород, то увидел его там. Вид у Ярослава был праздничный.
На нем был новый костюм светло-серого цвета, ослепительно белая рубашка. Он яростно копал землю лопатой, разламывал руками крупные комья земли, собирал и складывал червей в банку. А вокруг суетливо бегал его пасынок Алешка и упрашивал:
- Дядя Яр, возьми и меня на рыбалку! Дядя Яр, возьми и меня на рыбалку!…
Ярослав, как это он хорошо умел, крепко выругался и:
- Как червей копать, так дяде Яре, большому советскому поэту, а как ловить рыбу, так тебе!…
Алешку на рыбалку он так и не взял…
Мы подплыли к дальнему берегу Оки, заросшему кугой, бросили якорь. Рыба клевала из рук вон плохо - за три часа мы с трудом наловили на жиденькую уху. Одну мелочь.
И вдруг мой поплавок стал медленно притапливаться. Решив, что это берет крупная рыба, я осторожно подсек и почувствовал на удочке тяжесть добычи. Но на крючке оказалась не рыба, а толстая веревка. Я стал ее тянуть и вытащил плетеную из ивняка огромную вершу.
Видимо, она очень долго лежала на дне. Когда мы с трудом втянули ее в лодку, почти до половины она была наполнена жидким илом, а по нему ползал большой черный рак и прыгали две крупные плотвицы.
И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Ярослав бросился к верше, нырнул в нее с головой, просунув руку в горловину.
Дрожащими от волнения пальцами ловил он подпрыгивающих на иле рыб. А на его новый светло-серый костюм и ослепительно белую рубашку текла грязь. Рукава пиджака, воротник, спина покрылись илом.
- Ярослав, что вы делаете?
- Подождите! - он вынырнул из верши, отдышался, положил рака и плотву в ведерко:
А теперь поплыли домой… Только скажите Тане и Алешке, что это я сам все поймал!… - И он совершенно по-детски улыбнулся…
Речка моего детства
Какие очаровательные имена носят речки нашей средней полосы: Нерль, Сетунь, Конопелка, Истра, Снежедь, Вертушинка, Ливенка, Ликова!…
И у моей речки имя ничуть не уступит им - Сумерь!
Какой пээт придумал его? Надо действительно обладать высоким поэтическим даром и таким чувством слова, чтобы найти имя, которое звучало бы так замечательно.
Моя Сумерь маленькая, незаметная. Течет она больше в перелесках, на каждом шагу петляя. Берега ее заросли ольхой и черемухой, которые все опутаны хмелем. А у самой деревни она выбегает на луг.
Мое детство прошло около этой речки, ее бочагов. Каждый из них имел свое название - Долгий, Круглый, Каменный, Тонкий, Девичий… И названия эти не случайны. Они отражали форму бочага или его дна. А Девичий был так назван потому, что в нем почему-то купались преимущественно девчата.
По весне прибрежный лужок становился золотым от зацветающих одуванчиков, калужницы, курослепа, купальницы, лютиков. А пригорки становились розово-лиловыми от бессмертника, медуницы, хохлатки. Очень красиво у речки. Особенно на другом от деревни берегу. Он меньше вытоптан.
Там же, где Сумерь ныряет в ольховый перелесок, по его берегу и пробраться трудно. Место это называлось - Быки. Там почему-то зарывали павший скот. В частности, быков. Вот и название такое пошло отсюда…
После Быков к речке с одной стороны подходило поле, на котором то сажали картошку, то сеяли рожь, то овес. А с противоположной стороны к ней примыкал старый еловый лес с ландышами, с ночными фиалками, с ягодными лужайками. Сюда мы в июне ходили за первой земляникой.
По весне Сумерь довольно сильно разливалась, затапливала весь луг, доходила до горы, до своей старицы, сливалась с ней. Посмотришь с горы, а внизу уже не маленькая уютная речка, а целое озеро… А когда в мае вода уходила, опять обретали свою независимость бочаги старицы.
По весне в узких местах речки деревенские мужики делали забои - вбивали колья, оплетали их ивняком и ставили там верши. В них нередко вваливались хорошие щуки.
А в июне-июле, когда мелели бочаги, старицы и воды в них становилось по колено, мы, мальчишки, сняв штаны, залезали в них, взбаламучивали воду и ждали, когда щуки и щурята, зашедшие сюда в водополку, выплывут на поверхность, «покажут свои носы».
Тогда мы ловили их руками или бельевыми корзинами. А летом в бочагах, которые до конца не высыхали, ловили наметкой плотву, карасей, вьюнов…
В речке Сумерь меня учили плавать. Без всяких премудростей бросали подальше в воду, раскачав за руки и за ноги. И каждый сам должен был выбраться из нее. Это и был первый урок плаванья, во время которого и перепугаешься, и воды нахлебаешься, но и плавать научишься на всю жизнь…
После спада воды речка совсем мелела. Лишь в отдельных бочагах воды было метра полтора-два. Тогда собирались ребятишки со всего села и строили запруду, которая держала воду все лето и осень.
Мы вбивали колья поперек речки в самом узком месте, потом оплетали из лозняком. Колья ставили в два ряда, чтобы между ними могли удержаться камни, бревна, дерн, которым предназначалось держать воду. А потом, заранее приготовив все материалы, мы перекрывали речку. Все это надо было сделать мгновенно, иначе вода размывала запруду. Это был настоящий штурм. Мы, ребятишки, носились по берегу, тащили кто что мог, подгоняя друг друга.
В перекрытой речке вода поднималась метра на полтора, А чтобы она потом не пошла через запруду, мы делали желоб для стока. По нему лишняя вода и стекала все лето и осень.
Укрепив хорошенько запруду, мы бросались ловить рыбу, оставшуюся ниже, в обмелевшей речке. Воды там было всего по щиколотку. И на этой мели копошились раки, гольцы, налимы…
Уже перебравшись в город, став взрослым, я всегда с благодарностью вспоминал речку своего детства - Сумерь.
Даже на фронте, когда мы стояли в смоленских лесах и болотах, во время переходов и марщей сердце мое сладко билось, если встречалась на нашем пути речка, чем-то напоминающая мою Сумерь…
Когда я уже после войны приехал в родные места, встреча с речкой меня только огорчила, вызвала щемящую жалость. Сумерь сильно обмелела, потому что все кусты и перелески на ее берегах были вырублены для топлива, да и запруд на ней уже не строили. Она стала грязной, неуютной. В ней угасала жизнь.
Я долго бродил по ее берегам, все надеясь хоть где-то увидеть проявление жизни. Заглядывал под кусты, под которыми раньше гуляла плотва. Ее не было. Думал, что вот-вот опять из маленького заливчика выстрелит на русло притаившийся там щуренок… Не тут-то было!…
Наконец, забравшись в Быки, блуждая меж зарослей крапивы, паслена, ольхи, черемухи, я увидел пяток мальков, разгуливающих возле затонувшего куста. Сердце мое радостно дрогнуло: речка еще жива!…
В ней едва-едва теплится жизнь. Но еще теплится. И ее еще не поздно поддержать, воскресить. Я даже написал стихотворение «Моя Сумерь».
В ясной тиши и в шуме,
В радости и в беде
Я тебя, речка Сумерь,
Не забывал нигде.
Как же тебя забуду -
Здесь я и жил, и рос,
Здесь возводил запруду
Возле твоих берез.
Здесь я ловил налимов.
И над водой рябой,
Смуглые ноги вымыв,
Сумерничал с тобой…
Ты уносила к морю
Всю мою грусть-тоску:
В Талицу, дальше - в Ворю,
В Клязьму, потом - в Оку.
Неторопливой Волгой