Его выкинуло из пылающей кабины, бедром ударило! о стабилизатор. «Надо бы резче отдать ручку, – подумал он. – Только бы не прогорел парашют». Но раскрывать его не спешил – вокруг бешено носились десятки самолетов, где свои, где чужие, сразу не разобрать. Дернул за кольцо, когда земля была уже близко.
Приземлился Бабаев неудачно. Нога запуталась в стропе, и, когда он коснулся земли совхозных огородов, купол парашюта потянуло ветром, стропа подсекла ногу и летчик упал лицом вниз, выбил передние зубы и рассек верхнюю губу. Обожженными руками освободился он от парашюта, с трудом поднялся на ноги, недалеко увидел свой самолет, вернее, догорающие груды обломков. Несколько западней виднелись рядом еще два костра– сбитые им и Акуловым «мессершмитты».
В той же стороне приземлялся парашютист. К нему бежали с разных сторон люди. Бабаев тоже хотел бежать, но не смог. С трудом отошел от раздуваемого ветром купола в сторону. Посмотрел вверх-чего доброго взбредет какому-нибудь фашисту добивать его на земле, лежачего, как осенью прошлого года под Перекопом Любимова.
А небо осатанело ревело десятками моторов, лаяло пулеметными очередями, рычало пушками. Где же командир эскадрильи? Вон, левей. И Катров с ним, оттягивают бой к зенитной батарее.
– Товарищ капитан, горите! Вы горите, товарищ капитан, – женский голос вернул Бабаева к действительности. Обернувшись он увидел фельдшера Веру и санитарную машину. «Как вы сюда попали?» – хотел спросить он, не подумав, что не успел далеко уйти от аэродрома. Вера и выскочивший из кабины молоденький водитель-моряк помогли ему снять парашютные ремни и дымящийся реглан с выгоревшими на съежившихся полах дырами. Он стянул с головы шлемофон, обнажив взмокшие, запекшиеся кровью светлые волосы.
Вера быстро перевязала капитану голову и принялась колдовать над его лицом, чем-то смазывала ожоги, а он непокорно задирая голову, следил за воздушным боем, что-то выкрикивал, давал советы, которые никто, кроме фельдшерицы и водителя, не мог слышать.
Из карусели вывалился один подбитый «мессершмитт» и потянул жиденький хвост дыма в сторону Балаклавы. Тут же большая часть «мессеров», одновременно пикируя, вышла из боя и стала уходить на большой скорости к линии фронта. Бабаев посмотрел туда. Ясно в чем дело: от передовой под прикрытием звена И-16 на бреющем возвращались домой «илы».
– Держись, ребята! – крикнул Бабаев. – Товарищ капитан, в машину, – требовательно сказала Вера. – Быстренько.
– Одну минутку, доктор. Одну минутку, – бормотал летчик, не отрывая взгляд от самолетов. – Да что же это, что делается! Они не видят, доктор.
И ребята, будто услышав его голос, выдвинулись вперед и пошли навстречу врагу. Истребители встретились в лобовую на очень малой высоте. Два «мессершмитта», не выходя из пике, ударились о землю и взорвались.
– Так их. Молодцы, – шептал Бабаев, – молодцы. Верткие И-16 проскочили сквозь строй в шесть раз превосходящего противника и оказались выше его, в более выгодной позиции. Но преимущество это было коротким, «мессершмитты» набирают высоту быстрее.
– Поехали, товарищ капитан, – настаивала Вера. Он порывисто шагнул к машине и от боли в бедре замер. Еще раз глянул, как дерутся И-16, Один весь в огне шел на посадку, другой падал, видимо, убило летчика, а третий еще держался. А где же «яки»? Бабаев напряженно оглядывал небо. Вот они! Нашим удалось оттянуть бой к 35-й батарее. Борис без труда отыскал три «яка» и отдельно два. Сосчитал «мессершмиттов» – одиннадцать Командир атакует одного снизу. За ним разворачивается с набором высоты Катров. Выше Катрова идет сбоку «мессершмитт». А Катров плавно описывает дугу-не видит.
– Сашка-а! – заорал Бабаев.
«Мессершмитт» проскочил, а самолет Катрова будто придержали за хвост-из мотора-пар. От самолета отделился комочек.
– Жив Сашка, – обрадовался Бабаев.
Командир прекратил атаку, стал прикрывать Катрова, а тот падает и падает. Наверное решил затяжным. Когда до земли осталось совсем ничего, Бабаев отвернулся. За спиной вскрикнула Вера…
В укреплениях 35-й батареи было совсем безопасно. Ни бомбы, ни снаряды не могли пробить массивных перекрытий. Под их защиту и поместили Бабаева в комнату, где в полумраке лежали подготовленные к эвакуации раненые летчики.
– Боря! – услышал он голос замкомэска Алексеева, – Ну что там? Что с тобой?
– Не спрашивай… не могу, сейчас, – Бабаев тяжело дыша, – отвернулся. Катров разбился, – выдавил он через силу.
– Саша!?
– Парашют не раскрылся.
Алексеев больше ничего не спрашивал. Раненые перешептывались между собой, говорили о Катрове – его знали на Херсонесе все. Я зашел к Бабаеву вечером.
– Почему у него парашют не раскрылся? – спросил он.
– Вытяжной тросик перебило пулей. Помолчали.
Похоронили Катрова в одном ряду с Мининым, Платоновым и Рыбалко.
– Штурмовики вернулись? – спросил Бабаев.
– Все сели… И один и-шестнадцатый.
– Ну? – удивился Борис. – Как же он выкрутился? Не знаешь кто?
– Не слыхал.
– Говорят, Коля Сиков, – вставил Акулов. Заговорили о старшем лейтенанте Сикове – лучшем воздушном разведчике в Севастополе, и о его женитьбе с «благословения» командующего на красавице журналистке из Севастопольского радио, об их свадьбе на огненном аэродроме Херсонеса. Жизнь везде есть жизнь. Это тут же подтвердил и Бабаев.
– Если ночью нас не отправят, Миша, – сказал он, – пусть кто-нибудь принесет мои вещички. А то и переодеться не во что.
– Ладно, – я горько улыбнулся. – Нашел, о чем беспокоиться. А тебе, Костя, что-нибудь нужно? Нет? Ну, ребята, выздоравливайте.
Батько просил: поклонитесь за нас Большой земле. Увидите Гриба или еще кого из наших – привет им.
На всякий случай расцеловались – кто знает, удастся ли свидеться.